Страница 76 из 116
. Я заказал нам два рожка: мой — с мятной крошкой, ее — с клубничным (как она любила в детстве), и мы сели на бордюр снаружи, бок о бок. Она была все еще в своих леггинсах и моем огромном свитере, а я был слишком вычурно одет. Но мне было все равно.
Некоторое время мы просто ели. Ночной воздух был свежим, океан тихо дышал у берега.
— Это, — сказала она, облизывая каплю мороженого с рожка, — было моим любимым местом.
Милли
. Тогда она продавала только два вкуса: ванильный и медовый.
— Хороший вкус, — сказал я, легонько толкая ее плечом.
Она подарила мне крошечную, слегка застенчивую улыбку.
Мы надолго замолчали.
— Ты хорошо выглядишь вот так, — вдруг сказала она сдавленным голосом.
Я поднял бровь.
— Как?
Она сделала крошечный, беспомощный жест плечами, ее глаза метнулись к моему свитеру, моим взлохмаченным волосам и обратно к моему лицу.
— Нормально. Почти человечно.
Повернувшись к ней полностью, я коснулся своим коленом ее.
— Ты заставляешь меня хотеть быть таким, — просто сказал я.
У нее перехватило дыхание.
И затем пространство между нами сократилось.
Не спешно. Не внезапно. Просто неизбежно.
Воздух гудел от всего, что мы не говорили, от тысячи украденных взглядов, от случайных прикосновений, которые длились дольше, чем нужно, от того, как ее рука так и не отпустила мою.
Я наклонился, достаточно медленно, чтобы она могла остановить меня.
Она не остановила.
Ее губы встретили мои, сначала неуверенно. Поцелуй, рожденный не от отчаяния, а от удивления. Словно мы не могли поверить, что этот момент реален. Словно мы оба осмелились надеяться, что это возможно.
Когда она отстранилась, ее лоб коснулся моего.
— Спасибо… что привел меня сюда.
Я улыбнулся.
— Я бы привел тебя куда угодно.
И я говорил серьезно.
Куда угодно. Всегда.
Вытащив цепочку из-под свитера, она протянула ее между нами, перевернув песочные часы. Песок был полностью внизу, и я проклинал себя за то, что был таким идиотом в тот день. Она думала, что это было какое-то предзнаменование, и я позволил ей верить в это, потому что не мог контролировать себя. Это было задумано как знак моей привязанности — песочные часы, моя эмблема.
Мне не нравилось, что меня ассоциировали с косой. Мой долг представляли как нечто жестокое — оружие, насилие. Я выбрал песочные часы, потому что они олицетворяли правду.
— Я не знаю, почему я сохранила ее, — призналась она.
— Я не должен был говорить тех вещей…
— Почему это тебя волнует?
Я нахмурился, моя голова все еще покоилась на ее.
— Ты заслуживаешь большего, чем то, на что ты согласилась.
Дрожь пробежала по ее позвоночнику, когда она рассмеялась, горько и тихо.
— Я не думаю, что мне было суждено иметь больше. — Признание, произнесенное в темноту, чтобы никто другой не слышал. — У меня было всё это время, Грим. Десятилетия. Даже века. Я ходила в колледж — дважды. Под разными именами, с разными волосами, в разных городах. Я начинала дюжину дел и ни одного не закончила. Я говорила себе, что попробую снова, сделаю что-то значимое, буду важна. Но ничего не получалось, или я уходила до того, как это должно было произойти. У меня даже нет диплома, чтобы доказать, что я существовала. — Она сильно выдохнула, отстраняясь от меня. — Это жалко.
— Ты не жалкая. — Я потянулся к ее подбородку, возвращая ее взгляд к себе. — Ты человек.
— Человек ли? — спросила она, глаза метнулись к моим. — Потому что иногда я чувствую себя призраком в собственной коже. Словно меня случайно оставили позади. Словно я не должна была пережить войну, или болезнь, или ту автокатастрофу в 89-м — а я просто выжила. Я продолжаю думать, что должна заслужить это. Что если я сделаю что-то достаточно хорошее, если пострадаю правильным образом, тогда, может, мне наконец позволят отдохнуть. Или исчезнуть.
После этого наступила тишина. Не холодная или неловкая. Просто… настоящая. Это была ее правда, обнаженная, как рана, которая никогда не переставала кровоточить.
— Ты не должна заслуживать свою жизнь, — тихо сказал я. — Ты не должна доказывать, что достойна ее. Ты достойна. Потому что ты здесь. Потому что ты дышишь и чувствуешь боль, и пытаешься снова, даже когда это тяжело и безнадежно. Этого достаточно, Астория.
Она медленно покачала головой, слеза скользнула по щеке.
— Тогда почему я никогда не чувствую этого?
— Потому что кто-то где-то на этом пути научил тебя, что спасение нужно заслужить. Что отдых — это награда, а не право. Но они ошибались.
Я пристально смотрел на нее. Ее губы дрожали. Она не ответила.
— Ты выживала всё это время не для того, чтобы доказывать, что ты этого достойна. И ты не должна оставить миру наследие, чтобы оправдать свое существование.
Ее губы приоткрылись, и подбородок дрогнул.
— Ты думаешь, что ничего не сделала, но ты вынесла. Ты любила. Ты горевала. Ты просыпалась каждое утро в мире, который забыл тебя, и все равно выбирала дышать. Это не ничего.
Она моргнула, и я увидел это — то, как мои слова ударили обо что-то в ее груди. Камень, упавший в тихую воду. Рябь, стремящаяся наружу.
— И даже если бы ты провела эти годы, абсолютно ничего не делая, кроме как пить плохой кофе и смотреть, как проходят времена года… — Мой голос сжался вокруг слов. — Тебя все равно было бы достаточно.
Тогда она сломалась. Мягкое крушение души, слишком уставшей бороться с отвращением к самой себе. Я притянул ее в свои объятия и держал, словно привязывая к земле, когда на самом деле это она привязывала меня.