Великолепие смерти

Глав двадцать восьмая

Астория

Ноябрь 2018 г.

К рутине я не привыкла. По крайней мере, к той рутине, что была в начале девятнадцатого века. Тогда у нас был простой семейный уклад: Джеймс, дети и я — и всё казалось таким понятным. Всё чаще я ловила себя на тоске по тем моментам, желая, чтобы я могла насладиться обыденностью чуть дольше. Семейную жизнь я определенно принимала как должное.

Моя нынешняя рутина тоже была обыденной, но по-новому.

Каждое утро я просыпалась от рукописной записки Грима, обычно криво прислоненной к сахарнице — мысль на день, подписанная обещанием, что он вернется позже.

Я завтракала, а затем проводила следующие несколько часов, укутанная в одежду, которая принадлежала Гриму, сидя скрестив ноги, отчаянно пытаясь сплести хоть что-то мало-мальски похожее на корзину. Теперь я была согласна и на маленькую корзинку.

После плетения с утра (на самом деле — после порчи тех несчастных веток, которые Грим нашел для меня), я обедала и танцевала на кухне под какую-нибудь случайную песню, которую Дом включал по просьбе Грима. Иногда это был блюз, иногда джаз, один раз это была полька, — этот выбор, я была уверена, Дом сделал из чистого злорадства.

В более теплые дни я спускалась по травянистому склону холма и сидела на черном песке, наблюдая, как волны целуют берег. Но сейчас была зима, и погода была в основном суровой: резкие ветра и пронизывающий холод, от которого море казалось диким и бесконечным.

В другие дни я оставалась внутри, писала, заполняя тетрадь за тетрадью мелкими воспоминаниями о своей жизни. Эксцентричные мысли. Безнадежные мечты. Глупые шутки, которые я случайно услышала в городах, давно канувших в лету.

Через несколько дней мне исполнялось сто сорок семь. Было странное умиротворение в чтении своих собственных мыслей, видя свою жизнь, изложенную небрежными чернилами на мятых полях.

С наступлением ужина приходил и Грим. Он всегда возвращался, когда небо становилось бархатно-темным, проведя день… занимаясь тем, чем обычно занимается Смерть.

Мы говорили часами, обо всем на свете.

Я узнала, что он ненавидит закаты, но любит рассветы.

Что Смерть может отдыхать, но ему не нужны такие мелочи, как еда или вода. И все же он полюбил свою телесную форму и находил странную гордость в том, чтобы жить максимально по-человечески. Он считал, что это справедливо, — подвергать себя человеческому опыту, если ему суждено быть палачом.

Грим не был весельчаком от природы. Но иногда, если присмотреться, в его темных глазах вспыхивала искра веселья — призрак улыбки.

Я ловила себя на том, что ищу эту улыбку всё чаще.

Я также узнала, что книги, загромождающие его гостиную, были собраны не сразу. Он подбирал их медленно, на протяжении веков, по мере того как он открывал для себя любовь к историям. Артефакты выстраивались вдоль стен так же деликатно, бережно и продуманно. Не трофеи, а воспоминания. Маленькие кусочки человечности, которые он не мог заставить себя отпустить.

Но сегодняшний вечер был другим.

Потому что Смерть не вернулся домой.

И следующей ночью тоже.

Записки, которые он оставлял, были короткими — почти сухими — без объяснения своего исчезновения. Просто его витиеватый, тщательный почерк, нацарапанный на листе.

Скоро вернусь. Береги себя.

Отрезанная от остального мира, я раздумывала, не включить ли одноразовый телефон, который оставил мне Немо — спрятанный в папке с личными вещами, приготовленными для моей следующей жизни. Каждый раз, когда я доставала его, в итоге запихивала обратно в сумку. Кому бы я позвонила? Кому бы написала? Тот, о ком я больше всего волновалась, был недоступен по телефону.

Прошло несколько часов после обеда, когда у меня начало сосать под ложечкой, и я принялась босиком расхаживать по кухне, снова выкрикивая его имя, словно он мог появиться из ниоткуда.

Никакого ответа.

Я стояла посреди пустой кухни, сердце колотилось в горле, серьезно раздумывая, не позвать ли Дэя — или, черт возьми, может, даже бросить книгу в океан, чтобы доказать свою правоту — когда что-то мелькнуло на краю зрения.

Движение за стеклом.

Я прижалась лицом к холодному оконному стеклу, вглядываясь в зимний свет. Серый лохматый силуэт медленно двигался по траве; что-то реальное и живое. Любопытство и изрядная доля отчаяния заставили меня схватить рабочую куртку Грима с вешалки у задней двери.

Она пахла им, и я натянула ее не думая, выходя на террасу. Там, через поле бледной травы, стоял пес. Он смотрел на меня, высунув язык, длинный хвост вилял так сильно, что нарушал тишину вокруг.

Тихий и удивленный смешок застрял в груди. Прежде чем я успела приблизиться, пес один раз гавкнул и сорвался с места, как будто серебристая молния, несущаяся к далекой береговой линии. Побежав за ним, я смутно вспомнила, что Грим говорил об ограде и существах, которые, по его мнению, обитают за ней. Но ограда была с другой стороны участка, и я не могла просто оставить случайного пса здесь. Вдруг его хозяин где-то рядом и ищет его?

Мои каблуки врезались в мягкий песок, когда я спускалась по склону холма, вглядываясь в поисках хоть какого-то признака животного. Там, чуть в стороне, наполовину скрытая дикой травой, пес наблюдал за мной. Настороженно. Терпеливо.

— Привет, песик… — слова вырвались нелепым сюсюкающим голосом, прежде чем я успела себя остановить. Я прочистила горло, жар прилил к щекам. — Извини. То есть привет. Ты потерялся?

Пес склонила голову набок, движение было почти человеческим.

Вблизи он оказался красивым созданием. Высокий и стройный, его спина доходила до середины моего бедра, а спутанная шерсть сбилась в беспорядочную смесь серого и коричневого. Шерсть вокруг морды мягко спадала длинными прядями, словно борода, придавая ему вид старого рыбака, пережившего слишком много штормов. Ни ошейника. Никаких признаков ухода. В последнее время он не был домашним питомцем.

— Ты голоден? — спросила я, протягивая руку любопытному созданию. Я замерла, не решаясь приблизиться. Последнее, чего я хотела — спугнуть его. Поэтому я ждала, успокаивая тяжелое дыхание после спуска по песку, медленно садясь. Какое-то время он просто стоял, его шерсть шевелилась на зимнем ветру. Затем, осторожно, он приблизился, его влажный нос ткнулся в мои пальцы.