Великолепие смерти

Глава восемнадцатая

—

П

очему ты называешь Грима… Смертью, если у вас у всех есть имена? Феодора велела принести чай в комнату. Я потягивала свой, поддерживая светскую беседу, пока она искала какую-то книгу на полках, порхая от корешка к корешку, словно колибри.

— Он попросил нас не называть его по имени. — Она сказала это так спокойно, будто имя не было для неё таким важным, как для Дэя.

Я сделала еще глоток.

— Я не в том смысле, — крикнула она через плечо, размешивая ложкой сахар в своей чашке легким движением пальца.

Почему меня не могли проклясть магией? Даже какое-нибудь мелкое колдовство или умение заставить ложку парить в воздухе было бы достаточным. Я уставилась на ложку, размешивающую сахар.

— Что ты имеешь в виду?

Она замерла и вцепилась в лестницу, ее морщинистые руки напряглись, сжимая дерево.

— Никто никогда не думал дать нам имена. Нам, Абсолютам. Мы миф и метафора. Сказки. Смерть-Жнец. Время-Хранитель. Судьба-Провидица. Фортуна-Покровитель… и так далее. — Ее голос понизился, когда она добавила: — Это значило для него очень много — то, что ты сделала. — Она полезла выше, возвращаясь к поискам.

— Моя бабушка была проклята забыть свое имя, — тихо сказала я, глядя на чай. — Полагаю, в то время я думала, что никто не должен оставаться без имени.

— Наши слова имеют вес, Астория. — Феодора не смотрела на меня, но ее голос стал мягче. — Ты наделила космическую сущность личностью, выходящей за пределы её предназначения. Это много значило для него, и поэтому Смерть предпочитает, чтобы его имя использовала только ты.

Моя рука дрогнула, и чашка с блюдцем звякнули. Горячая жидкость пролилась через край, обжигая пальцы. Я уставилась на них, ошеломленная, но не от боли.

Только… я? Неужели я действительно так важна, что он хочет сохранить его? Смаковать его? Вот оно что? Если это был подарок, то подарок, который я сделала не подумав.

— Величайший дар, — продолжила Феодора, словно читая вихрь мыслей, которые я не осмеливалась произнести вслух.

— Вы все читаете мысли людей?

Она пожала плечами, начиная спускаться по лестнице со скрипом дерева и костей.

— Ты привыкнешь.

Я поставила чашку и шагнула к ней.

— Тебе помочь?

— Да, подтолкни меня к синему. — Она указала на дальний конец комнаты, у арочного окна, сквозь которое виднелся тонкий серп луны.

Пока я подталкивала лестницу вдоль полок, она сказала, больше книгам, чем мне:

— Смерть тяжело переживает свой долг. Больше я не могу сказать, но… пройти через это невредимым не получается.

Я заколебалась.

— А в чем именно заключается его долг?

Она помолчала мгновение, проводя пальцами по корешкам.

— Он завершает всё — вещи, людей, а также мечты, решения и мгновения. Он закрывает двери, которые остальные оставляют приоткрытыми. Никто из нас не хочет этой работы.

Я постучала пальцем по ноге, теребя подол платья. Неудивительно, что он так держался.

— Прошлой ночью, — мягко сказала я, — он упал. Мы были в гостинице, и у него был жар, его трясло. Я нашла глубокие багровые раны на его спине, похоже, будто что-то вцепилось в него когтями. Он сказал, что в порядке, но… мне было страшно.

Феодора напряглась. Ее рука замерла на потертом кожаном корешке.

— Если он сказал, что в порядке, значит, так и было. — Ее тон отрезал фразу. Окончательно. Никаких объяснений. Теплота исчезла.

Еще один тупик. И, возможно, мне следовало этого ожидать, все здесь оберегали свои тайны, и я начинала задаваться вопросом, не являются ли секреты священной валютой.

— Нашла, — сказала она внезапно, вытаскивая толстую книгу цвета индиго с самой верхней полки и позволяя ей упасть на пол с тяжелым стуком. Пыль взорвалась грибовидным облаком. Обложка была наполовину оторвана, края загнуты, как у старых листьев.

Я с опаской посмотрела на неё.

— Похоже, эта штука рассыплется в пепел, если я подышу на неё.

— Тогда не дыши, — сказала она, усмехаясь.

Феодора спустилась с лестницы и подняла книгу с удивительной легкостью. Для хрупкой бабушки, какой она выглядела, она обращалась с книгой так, словно та ничего не весила. Без церемоний — и с тем, что я могла назвать только литературным святотатством — она прошествовала к столу и одним широким взмахом смела всё с поверхности. Бумаги, свитки, хрупкие стеклянные сферы — всё исчезло, когда она бросила на стол книгу с глухим, сотрясающим корешок стуком.

Она была странной, эта женщина. Судьба. Ноль уважения к литературе.

Пролистывая древние страницы, она без сожаления загнула несколько уголков, прежде чем остановиться где-то в середине. На странице была иллюстрация близнецов. Две молодые женщины, примерно моего возраста, их лица были набросаны старой тушью и тенями. От них паутиной расходились линии, на каждом пересечении были вписаны имена витиеватым почерком. Наверху, выцветшим, но тщательным почерком: Э. Уайлд.

Мое сердце замерло. Это было имя, которое дал мне Немо. То, которое я искала, то, что привело меня в никуда, кроме жуткой статьи и сноски о человеке, интересовавшемся оккультизмом. Джентри, кажется.

Феодора указала на близнеца справа.

— Это Элис. Она начало.

Я попыталась проследить линию Элис, но она резко обрывалась, дорога в никуда. У ее сестры, Марджери (Мэгги), была более длинная нить. Ее имя переплеталось с мужчиной по фамилии Темпест. И оттуда ветви разрастались. Чернила прослеживали родословные вниз по странице, каждый союз и рождение — слабый отголосок первоначального проклятия.

— Но это не имеет смысла, — сказала я, хмурясь. — Как Элис может быть началом, если Мэгги вышла замуж за мужчину Темпест?

Феодора покачала головой.

— На это я не могу ответить. Это проклятие… оно прячется. Защищается даже от нас. Ты должна раскрыть его. Это единственная помощь, которую я могу предложить. — Она снова коснулась лица Элис. — Начни здесь.

Я изучала их обеих. Сестры конца шестнадцатого века, год едва различим в верхнем углу. У меня внутри все перевернулось. Значит, это проклятие кровоточило сквозь века. Женщины Темпест были не просто невезучими, они были обречены с самого начала.

Я проследила линии вниз. Мимо имен, которых я не знала. Мимо поколений, о которых я никогда не слышала. В конце концов, я нашла их.

Пустое пространство, затем моя мать, Люси. Под ней — Астория.

Бумага дрожала между моими пальцами.