Великолепие смерти

Над именем моей матери не было ничего. Ни одной женщины до нее. Никакой связи. Просто клякса чернил там, где когда-то было имя. Имя моей бабушки было стерто даже из книги Судьбы.

— Если это всё время было у тебя, почему я только сейчас слышу об этом? — Мой голос сорвался резче, чем я хотела, но мне было всё равно. — Немо говорил мне, что не может помочь. Месяцами. Даже годами. А теперь внезапно я получаю имя, нацарапанное на клочке бумаги, словно он сделал мне огромное одолжение, и у тебя просто случайно есть книга с тем же именем, спрятанная на твоей небесной книжной полке?

Феодора и глазом не моргнула. Она перевернула страницу.

— Мы направляем. Мы не вмешиваемся.

— Ты называешь это невмешательством? — Я указала на массивное проклятое генеалогическое древо, смотрящее на меня. Смертный приговор, написанный чернилами.

Феодора наконец подняла глаза, взгляд был твердым.

— Разве ты бы слушала, если бы мы дали тебе всё сразу?

Я не ответила. В основном потому, что не была уверена.

Но что-то холодное скользнуло по моему позвоночнику, потому что правда заключалась в том, что, возможно, часть меня не хотела избавляться от проклятия. Что, если где-то между моим преследованием Смерти и тем, как он преследовал меня, я перестала видеть в проклятии проблему? От этой мысли закружилась голова.

Мои глаза остановились на отсутствующем имени в генеалогическом древе. Казалось, ничто нельзя было защитить от нашей семейной враждебности.

— Прежде чем ты спросишь, нет — я не могу сказать тебе. Даже я не могу вспомнить ее имя. — Голос Феодоры был мягким, но не хрупким. Скорее, как что-то выветрившееся. — Она была безымянной, от начала до конца. Мне жаль, Астория.

И снова эта тихая скорбь в ее глазах. Смирение, настолько глубокое, что воздух казался тяжелым. Она закрыла книгу и откинулась в кресле.

— А что насчет стихотворения, которое Смерть процитировал мне, когда похитил меня? — Я подалась вперед, острые локти впились в мягкую плоть бедра. На моих колготках выше колена уже появилась стрелка.

— Ахх… — Ее лоб наморщился, и затем она перевернула страницу.

Там, едва различимое, было записано проклятие. Выцветшие чернила. Рядом россыпь золотой пыли.

Голос Судьбы стал жутким, когда она продекламировала слова, которые мне следовало бы запомнить.

«В двадцать два замрет твой срок, но благословенье обернется горьким ядом. Ни радости, ни мира, ни любви не будет впредь. Всё сладкое в былое улетит. И каждая рожденная дочь понесет мой гнев, пока сама Смерть их судьбу не разорвет».

— Я не понимаю.

— Впервые, Астория… я тоже. Ты не только обманула Смерть, но и украла у Времени, и ослепила Судьбу. Несколько недель назад Смерть появился и попросил меня показать ему твое проклятие, и оно просто появилось.

Закусив губу, я провела пальцем по своему проклятию, написанному чернилами.

Феодора приподняла мой подбородок, заставляя встретить ее взгляд.

— Твои нити судьбы не определены, какой бы путь ты ни выбрала. Выбирай мудро. Будь искренней. Смотри в свое сердце, сердце никогда не обманывает.

Тяжелые слова, дарованные самой мудростью. И я не могла дышать под их тяжестью.

Я посмотрела на свои руки, дрожащие на потрескавшейся коже старой книги, и впервые позволила мысли расцвести полностью: возможно, я недостаточно сильна для этого.

Мне потребовались годы, чтобы добраться сюда. Сколько еще, чтобы распутать проклятие? И если я сделаю это — что тогда?

Я умру?

Да. Конечно, умру.

Я пообещала свою душу самому дьяволу. Готова ли я умереть?

Мои мысли вернулись к Айре, к «Божественной комедии» Данте, к похоронам, которые я всё еще не могла забыть. Больше нельзя было бежать. Мое возмездие приближалось, а мои грехи тянулись позади тяжёлым грузом.

Беги

, — требовал голос внутри меня.

Ты всегда можешь сбежать. Никого не спасай, и никто не пострадает. Ты можешь жить. Ты можешь дышать. Это не твое бремя.

Но я заставила его замолчать. Я слышала это всё раньше…

В момент смерти мужа. В поезде из Берлина. Во время вспышки болезни в Новом Орлеане. Спасаясь от предложения в Лондоне. В самолете до Сиэтла.

В больнице. У каждой могилы, где я стояла. Я бежала всю свою жизнь. Но это? От этого нельзя было убежать. Это было во мне. Это была

я

.

И меня нужно было остановить.

— Уже поздно, — мягко сказала Феодора, словно только что вспомнила о существовании времени. — Я думаю, Смерть решил остаться. Тебе стоит либо пойти повеселиться на вечеринке, либо подняться наверх отдыхать. Мне нужно кое-чем заняться. — Она указала на набор антикварных колокольчиков на стене, одну из тех старомодных систем для вызова прислуги, которых я не видела уже больше века. — Ты можешь позвонить, если тебе что-то понадобится. И пошли Смерть ко мне, когда будешь выходить, хорошо?

Ее пальцы вдавились в лоб, словно удерживая череп, глубокая морщина прорезала его. Она выглядела… истощенной. Каким-то образом я высосала весь свет из комнаты, просто находясь в ней. Снова.

— Спасибо, — тихо сказала я. — За всё. — Я говорила искренне. Я никогда не забуду эту встречу с Судьбой.

Я вышла в коридор, всё еще с головокружением от того, что узнала, чего

не

узнала, и была совершенно разочарована, обнаружив, что Смерть не ждет за дверью библиотеки. Вместо этого Дэй скрестил руки и оттолкнулся от стены.

— Нашел рубашку, да?

— Смерть заставил, — пробурчал он, обвивая рукой мою талию и доверительно наклоняясь. — Он ревнивый ублюдок.

— Правда?

— Ага, и я получил задание присматривать за Сказочницей, — прощебетал он. — Итак, чем хочешь заняться, принцесса?

Он был красивый. Милый. Способный рассмешить меня, даже когда хотелось кричать. Но он был не тем, кого я хотела видеть.

И когда, черт возьми, это случилось? Когда я начала

хотеть

видеть Смерть?

Осознание заставило меня нахмуриться. Слишком много всего случилось. Слишком много лиц. Слишком много правд, которые я не была готова принять. Внезапно всё, чего я хотела — это сигарета и ванна, настолько горячая, что я могла бы свариться в ней.

Грим был зол. Я не могла понять, почему. Шутка Дэя была уморительной — я фыркнула от смеха.

— Какого черта вы здесь делаете? — прорычал он, и почему-то это заставило меня хихикать сильнее.

Я чувствовала себя странно. Великолепно. И мокро. Очень, очень мокро.