Великолепие смерти

Глава семнадцатая

М

рамор под моими похоронными туфлями блестел так, словно его отполировали специально, чтобы насмехаться надо мной. Я чувствовала себя совершенно не на своем месте, стоя рядом с Гримом на крыльце особняка, который буквально кричал о наследственном богатстве, затаившемся глубоко в тишине Хэмптона.

Калейдоскоп красок выплескивался сквозь окна от пола до потолка, разливаясь по снежинкам, которые только начали падать. Изнутри глухо доносилась музыка, низкая и ритмичная. Сердцебиение, пульсирующее сквозь стены.

Я колебалась. Возможно, это была ужасная идея.

Грим выглядел взволнованным, когда снова забарабанил в дверь. Из его горла вырвался низкий рык, наполненный едва сдерживаемой угрозой. Я была готова рассмеяться.

— Феодора! — крикнул он, бросив на меня резкий взгляд, прежде чем схватить дверной молоток в форме тигра и снова ударить. — Фео, открывай!

Мы несколько часов ехали в машине, остановившись только два раза — перекусить и сходить в туалет. И после того туалета я пожалела, что вообще его увидела. Грим почти не разговаривал, в лучшем случае что-то невнятно мычал, и вёл слишком быстро, чтобы это можно было назвать комфортной поездкой.

Мой желудок заурчал, громко и театрально, напоминая, что я сделала правильный выбор, не оставив в машине большую порцию картошки фри. Я отправила в рот одну картофельную палочку, пока Грим кипел от ярости рядом со мной. Круглая подъездная аллея была забита машинами, которые я видела только в журналах: элегантные неоновые спортивные автомобили и затонированные внедорожники.

Океан ревел сразу за поместьем, соленый бриз с нотками цитруса вился в зимнем воздухе. Мы добрались до Хэмптона за рекордное время — пять часов, благодаря устрашающе эффективному вождению Грима. Он почти не говорил, отвечая на большинство моих вопросов односложными мычанием.

— Если это такая плохая идея, — сказала я, облизывая соль с большого пальца, — почему бы нам просто не уехать?

Он проследил за движением с практически лазерной фокусировкой, затем сверкнул глазами.

— Нет.

Внезапно дверь распахнулась, являя пожилую женщину в ярком цветастом кафтане, ее руки описывали широкие круги. Огромная улыбка растянулась на ее лице.

— Смерть, детка!

Ее голос в сочетании со стробоскопами света за ней кричал об эксцентричности. Я сразу же полюбила ее, хотя бы потому, что ей удалось расстроить Грима.

Он нахмурился, не разделяя ее веселья, косясь на дикую вечеринку внутри, где извивались тела в блестках и перьях, танцуя без ритма и правил.

Я рассмеялась. Это был хаос. Это было идеально.

— Не поощряй ее, — рыкнул на меня Смерть.

Я подняла руки, сама невинность.

— Я в этом не участвую.

Как раз в этот момент женщина, увешанная пайетками, с размазанной красной помадой на губах приблизилась и чувственно и уверенно провела пальцами по груди Смерти. Моя челюсть непроизвольно напряглась, пока Смерть не нахмурился и не смахнул ее руку, скривив верхнюю губу в отвращении.

Я усмехнулась.

— Ты привез мне подарок! — Феодора хлопнула в ладоши, вызвав какофонию звенящих браслетов. Затем она так сжала меня в объятиях, что мне показалось — вот-вот и мои ребра треснут. — Я так много слышала о тебе, дорогая.

Мои руки неловко зависли в воздухе, не желая испортить маслом от картошки ее великолепный кафтан.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на меня, ее странные, переливчатые глаза встретились с моими. За ее зрачками что-то двигалось — цвета кружились, как масло на воде.

— Аххх… понимаю, — сказала она, голос понизился до чего-то более мягкого. Эфирного. Затем ее улыбка исчезла, и выражение лица изменилось. — Пойдем, — сказала она, уже отворачиваясь. — Куда-нибудь, где потише.

Я не могла отвести от неё взгляда, молча следуя за ней по особняку, проходя мимо тел и гостей. Роскошные ткани и усыпанный драгоценностями смех расплывались по краям моего восприятия. Грим двигался у меня за спиной, его тело было почти что прижато к моему.

Феодора провела нас в библиотеку, направляясь к дивану в леопардовый принт в центре комнаты. Взмахом запястья двойные двери захлопнулись за нами.

Меня не должно было это удивлять. После более чем столетия, пропитанного магией — даже будучи проклятой, как я, — такие вещи все еще впечатляли меня. Вызывали трепет. Или изумление.

Наблюдать за ее проявлением в мире никогда не надоедало.

Библиотека была потрясающей. Высокие книжные полки выставляли напоказ цвета книг, образуя в комнате радугу. Свет застыл на корешках древних текстов, заставляя их сиять. Мебель всевозможных стилей была расставлена по углам комнаты поверх многослойных узорчатых ковров. Стопки книг усеивали журнальные столики и большой стол в глубине комнаты, где полки расступались, обрамляя массивное окно.

Снаружи было темно. Стекло отражало мой силуэт в темноте, но за ним, за окном, размывались мягкие движения: кружился снег, колыхалась высокая трава. Еще дальше спал океан, и я не могла представить более идеального места, чтобы свернуться калачиком с книгой.

Феодора внимательно наблюдала за мной. Ее черная кожа сияла в теплом свете, руки были сложены под подбородком. Ее красота была неземной; добрые глаза, острые скулы, задумчивая грация.

Грим прислонился к одной из полок, скрестив руки, выражение лица высечено из камня. Он выглядел нелепо среди буйства красок, одетый в черное с ног до головы, словно только что с похорон…

Что, справедливости ради, так и было.

— Что, — рявкнул он, сверля взглядом то меня, то женщину на диване.

Феодора рассмеялась.

— Ничего, — сказала я, пожимая плечами, и опустилась в потертое кожаное кресло.

Феодора переключила внимание на меня, выражение лица безмятежное и до безумия нечитаемое. Прямо как у Смерти.

— Мне многое нужно тебе сказать, но ты пришла сюда за чем-то. Говори, дорогая.

Я неопределенно махнула в сторону Грима.

— Я вообще не знаю, почему мы здесь. Спроси у него.

Он шагнул ближе и присел на подлокотник моего кресла, его плечо коснулось моего, когда он наклонился прошептать:

— Ты спросила меня об Ишани. У нее есть ответы.

Ах.

— Судьба, познакомься с проклятием. Астория, познакомься с Судьбой, — сказал он, обвивая рукой спинку кресла позади меня.

— Судьба? — спросила я, сузив глаза. Судьба как понятие космического масштаба? Кукловод моего все более безумного существования?