Страница 46 из 116
Фотография молодой женщины стояла на мольберте. Бледно-розовые розы вились вокруг рамки, переплетенные с гипсофилой.
— Кто это? — спросила я, мой взгляд был прикован к ее безмятежному лицу.
— Ты не помнишь? — Голос Грима был мягким, но в его тоне было что-то, что побуждало меня встретить его взгляд.
Я изучала фото, ища хоть проблеск узнавания, но ничего не приходило на ум. Давление в груди усилилось.
Я не узнавала ни умершую женщину, ни ее имя, написанное внизу.
— Финикс… — Голос Грима скользнул по воздуху, низкий и вкрадчивый, и слово ударило меня под дых. В одно мгновение мой разум перенесся на десятилетие назад — слишком много лет, похороненных под дождем и расстоянием, и всем, что помогало избежать этого самого момента.
Ее лицо, молодое и испуганное, заполнило мою память. Кровь ее отца растеклась по полу продуктового магазина, впитываясь в плитку, пока я стояла, застыв в соседнем проходе. Я спасла пожилую женщину, а он умер вместо нее.
— Какого черта ты привез меня сюда? — прошипела я, голос был резким и злым, но он не соответствовал скручивающейся панике в моем животе. Я встала, чтобы уйти, но прежде, чем я успела куда-либо двинуться, сильные руки Грима вернули меня на место.
— Ты должна понять. — Его слова были краткими и выверенными.
Мне было всё равно.
— Я согласилась отдать тебе свою душу. Я согласилась разорвать проклятие. — Я вырвала руку из его хватки, холодная сталь вспыхнула в моих венах.
— Астория… — В его голосе мелькнула сырая, едва сдерживаемая эмоция, и на миг привычная жесткая маска дала трещину. Но ему не нужно было удерживать меня здесь физически. Я приросла к скамье, тяжесть этого места давила на меня сильнее, чем любые требования Грима.
Церковь нависала над нами, ее старые деревянные балки скрипели под тяжестью истории. Солнечный свет едва проникал сквозь высокие арочные окна, серый свет отбрасывал приглушенную бледность на комнату. В воздухе стоял запах ладана и пыли. Он был тяжёлым и затхлым, будто стены этого здания годами впитывали чужое горе. Даже дышать было трудно.
Мужчина впереди нервно перебирал свои записи, его голос был напряженным, дрожащим, когда он говорил о жизни Мэдисон.
— Мэдисон была трудным ребенком, — сказал он, затем тяжело вздохнул. — Ее мать оставила их, когда она была маленькой. Ее отец… Джейсон делал всё, что мог. Играл роли обоих родителей. Он умер в отпуске, когда она была совсем ребенком.
Ее кузен (мужчина, который говорил) не знал Мэдисон. Не по-настоящему. Он говорил расплывчато, обходя стороной те части ее жизни, которые были потеряны для всех. От этого у меня зудела кожа — от того, как они скользили по годам, которые она провела одна после смерти отца — одна, пытаясь понять, где ее место в мире, который уже пережевал ее.
И вина в воздухе… Она была густой. Тяжелой. Давила и на мою грудь, так же, как давила на ее.
Ее дедушка медленно двинулся вперед, его хилые ноги дрожали под ним. Его лицо, покрытое слезами, было бледным, глаза потеряны в тумане скорби. Вся комната сейчас смотрела на него, затаив дыхание, пока он пытался говорить.
— У нее никогда… не было шанса, — прохрипел он, голос срывался под тяжестью лет, которые он провел, оплакивая свою внучку. Звук его сломленных слов эхом разнесся по огромной комнате, отражаясь от высоких стен. Его жена вышла вперед, положив руку ему на плечо, шепча что-то на ухо, прежде чем взять микрофон.
— Трагедия — единственное слово, которое приходит на ум, когда я вспоминаю Мэди, — сказала она, голос был ровным, но насыщенный эмоциями. — Она была красива. Ее искусство… оно говорило о ее добром и нежном сердце. Карты, которые нам сдают, не всегда честны. Но я думаю, оглядываясь назад, она хотела бы, чтобы мы знали: важно то, что мы с ними делаем. Единственное, чего мы не можем избежать в этой жизни — это смерти. И я могу только надеяться, что где бы она ни была, она сейчас в покое. Наша красивая девочка.
Наступившая тишина повисла между нами тяжёлым грузом. Я сглотнула, но ком в горле так и не исчез. Грим не двигался, даже не моргал. Его взгляд был отстраненным, устремлен куда-то за мое плечо. Его лицо оставалось непроницаемым, пока он молча принимал чужую боль, будто в каком-то извращённом смысле она вовсе его не задевала. В конце концов, именно он помог ей уйти, но винить его за это я не могла.
Вина была моей, и она душила меня.
Холодный воздух, тихий шепот людей, пересказывающих истории из ее юности — это было слишком. Запах мокрого снега и смерти заползал снаружи, и всё, что я чувствовала — это острое жжение сожаления, раздирающего мою грудь. Я была заперта не только в этом здании. Я была заперта в собственной коже, неся вину, от которой никогда не смогу убежать.
Когда мы вернулись к машине, мысли о жизни, которую могла бы прожить эта девушка, липли ко мне, как липкая паутина.
— Знаешь, она умерла двумя днями позже, — нарушил тишину Грим, его хватка на руле усилилась.
— Кто? — Мой голос был пустым.
— Пожилая женщина, которую ты спасла. В продуктовом магазине. Она умерла двумя днями позже. Разделила ту же судьбу, которая была ей уготована в магазине.
Одинокая слеза проложила дорожку по моей щеке, но вместо того, чтобы стереть ее след, я смаковала боль, которую она причиняла. «Проклятая» было недостаточно сильным словом, чтобы описать меня или то, что я сделала.
Может, я не могла винить проклятие. Может, это было просто…
— Я привел тебя сюда не для того, чтобы ранить… — Грим был мягок, но иногда даже доброта, когда ты уже истекаешь кровью, может ранить сильнее всего.
— Тогда зачем? — Моя броня упала, мой меч опущен. Борьба ушла из меня, оставив только правду. — Потому что теперь я вижу. Я знаю, — сказала я, мой голос был тонким и дрожащим. — Я понимаю, почему ты ненавидишь меня.
Я отстегнула ремень безопасности, отчаянно желая избавиться от тяжести его молчания. У багажника я дрожащими руками раскрыла свою сумку, уже зная, что ищу. Прошли годы с тех пор, как я позволяла себе закурить — с тех пор, как бросила, когда это вышло из моды — но привычка никогда по-настоящему не уходила. Я всегда хранила пачку на всякий случай. Запасной план для таких моментов.
Зажигалка щелкнула, вспыхнув в моей нетвердой руке. Я поднесла сигарету к губам, колеблясь. Дым обвился вокруг меня наподобие брони. Это было облегчением.