Великолепие смерти

Глава шестнадцатая

К

огда я открыла глаза, то сразу же испытала отвращение к солнечному свету, льющемуся через огромное окно. Он был слишком ярким и жег глаза. На секунду всё вокруг показалось странным. Комната ощущалась чужой, тело было скованным, а разум затуманенным. Я не знала, где я и как сюда попала.

Затем меня осенило.

Воспоминания обрушились волной: Грим падает, на его коже какие-то неестественные отметины, невыносимая неподвижность его тела. Я вдохнула и рывком села прямо. Я все еще была в одежде, в которой приехала, каждый шов впивался в меня, напоминая о случившемся.

Но я не помнила, чтобы ложилась. Я не помнила, как заснула.

Я сбросила одеяла.

— Грим!

Его ровный голос донесся из дверного проема ванной.

— Отлично, ты проснулась.

Поправляя манжеты безупречной рубашки на пуговицах, он выглядел совершенно невредимым, словно не падал на пол прошлой ночью, пока я в страхе смотрела и ничего не могла сделать — только ждать.

Я медленно поднялась с кровати, движения были скованными.

— Ты упал, — сказала я, голос был слегка хриплым.

Он не ответил. Его челюсть дернулась. Всего лишь проблеск чего-то неуловимого в глазах, затем он вернулся к пуговицам рубашки, абсолютно невозмутимый. Словно мне не пришлось бы через секунду вызывать скорую и объяснять, что у воплощения Смерти какой-то приступ.

— Ты заснула в кресле, — наконец сказал он тихо. — Я укрыл тебя. Вот и всё.

— Это не всё. — Я уставилась на него.

— У нас сегодня много дел.

— Я видела отметины на твоем теле, Грим. С тобой что-то было не так.

— Я в порядке, Астория. — Его голос стал резче. Тяжелым. Обдуманным. Каждое слово было кирпичом в стене, возведенной между нами. Он скрылся в ванной и закрыл за собой дверь. Никаких объяснений. Никакой открытости. Просто тишина. — На буфете кофе и завтрак для тебя, — крикнул он через дверь, словно это было ответом на вопрос.

Но это было не так.

И я не собиралась продолжать разговор с запертой дверью.

Запах свежего кофе поманил меня, и, вопреки всему, мой желудок заурчал. Поднос с выпечкой, фруктами, колбаской и беконом ждал рядом с дымящимся кофейником, сливками и кружками. Я впилась зубами в миндальный круассан, проглотив его за три злых укуса и запив долгим глотком черного кофе.

Мне нужны были силы. Потому что, очевидно, это будет нелегко.

Грим появился снова минуту спустя, полностью одетый и выглядящий до безумия прекрасно в идеально сидящем костюме. Игнорируя меня, он налил себе кофе, взял голубику с маленькой тарелки и отправил ее в рот.

— В ванной найдешь всё, что тебе нужно, — наконец сказал он. — Там платье и туфли. Выезжаем через тридцать минут.

Моя рука замерла на полпути ко второму круассану.

— Куда мы едем?

— Знаешь, — сказал он, взглянув на меня со скучающей угрозой, — я бы лучше снова поцеловал тебя, чем позволил этому вопросу опять повиснуть между нами. По крайней мере, ты бы замолчала.

— Давай, — сказала я тихо и горько. — Бери, что хочешь. Как всегда.

Его выражение дрогнуло — всего на секунду. Проблеск чего-то незащищенного промелькнуло в его глазах, трещина во тьме.

— Мы едем на похороны, — сказал он, слова падали мягко, словно они не должны были ранить.

Затем, так же быстро, как появилась, мягкость исчезла.

— У тебя двадцать шесть минут.

Я отложила надкусанный круассан, аппетит исчез.

— Теперь всегда будет так? — спросила я холодным голосом. — Ты бросаешь мне приказы и ждешь послушания. У меня нет выбора?

Он отвернулся, его взгляд скользнул к окну.

— Ты заключила сделку, Звезда. Хочешь моей помощи? Вот я и помогаю.

— Но помог ли ты? — резко сказала я. — Я все еще призрак. Имя, которое не задерживается ни в чьих устах. Лицо, движущееся сквозь время без следов жизни. — Я не стала ждать ответа. Я прошла мимо него и направилась в ванную. Дверь закрылась за мной без моего прикосновения. Магия. Конечно.

Затем щелчок замка.

— Закрытая дверь не защитит тебя от меня, — крикнула я, стягивая пропитанную потом рубашку.

Его низкий голос проник сквозь дверь.

— Нет. Она защищает

тебя

от

меня

.

Я замерла, рука сжалась на ткани.

— Эти похороны положат конец моему проклятию, Грим? — Мой голос дрогнул, разочарование переполняло меня. — Они мои?

Он не ответил, но я слышала его дыхание за дверью, его молчание было таким же ответом, как и всё остальное.

И почему-то это делало всё только хуже.

Поездка была недолгой, но мир за окном казался застывшим во времени, приглушенным и призрачным под тяжелым саваном снега. Иней цеплялся за деревья, как кружево, сплетенное из костей, и небо нависало низко, удушающе-серое, поглощающее горизонт.

На вершине далекого холма из дымки проступила церковь, древняя и полузабытая. Краска облупилась, и когда-то белый фасад пожелтел от памяти и непогоды. Кривой шпиль пронзал облака. На его вершине потускневшая медная фигура ловила свет короткими вспышками, полу-святой, полу-страж.

Грим замедлил ход, встроившись в медленную процессию машин за похоронным кортежем. Двери часовни распахнулись, когда скорбящие поднимались по склону в тихом паломничестве. Их фигуры, одетые в черное, резко выделялись на фоне снега.

Напряжение ползло по моему позвоночнику, пока Грим парковал машину на узкой полоске утрамбованного снегом гравия. Мы присоединились к потоку скорбящих на расстоянии, держась позади, так как не совсем принадлежали этому месту. Просто два призрака на краю чего-то священного.

Молчание Грима было громче легкого ветра, когда мы поднимались по тропе ко входу в церковь. Вес, который мы оба несли, последовал за нами внутрь. Внутри воздух был густым от ладана и старого дерева. Рука Грима коснулась моей поясницы, тихое давление, подталкивающее меня вперед. Я позволила ему провести меня к концу обветшалой скамьи, где мы сели, все еще чужаки, забившись в угол скорби, не предназначенный для нас.

Некоторые тихо плакали, их печаль вплеталась в приглушенную тишину. Другие шептались, прикрываясь перчатками, их голоса были пропитаны благоговением или домыслами. Сам воздух, казалось, затаил дыхание. Скорбь висела густая, не громкая и не показная, а уходящая прямиком в нутро. Она просачивалась в стены, в дерево под нашими ногами, в меня. Тишина, настолько пропитанная трауром, что от нее кожа покрывалась мурашками, словно она знала что-то, чего не знала я.