Страница 24 из 116
Глава седьмая
Грим
Пустота. Вот что представляла собой её жизнь.
Я думал, что за все эти годы у нее накопится больше того, что она сможет показать. Можно было предположить, что за столетие с лишним она могла бы насобирать больше вещей, чем несколько сумок. Но комната была пуста, и мой палец оставил пыльный след, когда я провел им по комоду. Мне было почти стыдно за то, что я вообще решился прикоснуться к чему-либо в этой комнате. И все же я обнаружил, что делаю это, каждая поверхность напоминала мне, как мало она на самом деле имела.
Ее след был, несомненно,
не
маленьким. Она оставила за собой шлейф ужаса с того момента, как ее проклятие вступило в силу, но что-то волновало мой разум, когда дело касалось Астории. Ее существование было серым — выцветшим, лишенным цвета и постоянства. Да, оно было затуманено выборами, которые сделала она сама, но также оно было омрачено моим собственным вмешательством, затмевающим ее маленькие, но мимолетные попытки обрести свободу воли.
Я прижал руку к оконному стеклу, пытаясь почувствовать температуру ее жизни в этой квартире. Здесь не было ничего. Никакой постоянной связи. Казалось, она никак не могла принять решение — скиталица даже в своем собственном пространстве.
Ступить в ее комнату было невыносимо. Дело было не только в воздухе, который казался слишком спертым. Нет, это была невидимая путаница наших бессмертных жизней, переплетенных так, что я даже не мог начать это постичь. Я ненавидел это. Тяжесть этого.
Астория спала беспокойно, ее тело ворочалось в кровати. Было такое чувство, словно оно ощущало мое присутствие, заставляя ее бредить, пока она спала. Одеяла были сбиты ниже ее талии, скомканы вокруг голых ног. Ее волосы были растрепанными, как всегда, разметавшись вокруг нее огненным ореолом. Я подавил желание убрать несколько выбившихся прядей с ее лба, хотя это и было заманчиво.
Я уже чувствовал притяжение ее человечности, словно якорь, засевший глубоко в моей груди.
Я не был уверен, что искал, но за последние несколько недель оказывался здесь чаще, чем хотелось бы. После Финикса я решил оставить ее в покое. Это сработало, на какое-то время. Но искушение наблюдать, остаться еще немного, стало постоянной болью.
Кроме того, у меня были дела поважнее, чем преследовать глупую девчонку, которая отказывалась следовать естественному циклу вещей. Она умрет в конце концов, и тогда я обрету покой, или, по крайней мере, я так думал.
Ничто с ней не шло по плану. Ни для меня. Ни для кого. Проклятие… Я предполагал, что его нужно разрушить, но это было явно сложнее, чем я думал. Потребовалось больше времени, чем я рассчитывал, чтобы она хотя бы задумалась об этом, и я начал думать, что, возможно, она колебалась из-за страха. По крайней мере с тех пор, как встретила Капуров.
Одиночество всегда было близким спутником моей Звезды, но что-то внутри нее сломалось после того, как она сбежала из Аризоны. Я никогда не предполагал, что она возьмется за работу, требующую такой самоотдачи, как работа няней, и не думал, что она останется на месте так надолго.
У Астории была отвратительная привычка удивлять меня. От нее нельзя было ожидать чего-то определенного. Она не вписывалась в мою тщательно выстроенную вселенную, но все же она здесь, бросает вызов логике каждым своим вздохом. Я начинал думать, что, может быть, проклята не только она. Возможно, это я был проклят с самого начала.
И все равно, казалось, что это ее не беспокоило. Она не постарела. Она не умерла. Бремя, которое, казалось, тяготило только меня, затягивая глубже в пучину моей собственной нерешительности. Фортуна считал это расплатой — великим пробуждением, каким-то космическим поворотом. А Время…
Время был чертовски глупым.
Правда заключалась в том, что Астория умрет, и я одержу победу. Я должен был в это верить. Даже если это займет пятьсот лет, она устанет от нашей игры и уйдет, наблюдая, как те, кого она любит, стареют и умирают, пока она остается той же, застывшей во времени. Но что, если она не устанет? Что, если ее человечность даст ей силы продолжать идти дальше, несмотря ни на что?
Проблема была в том, что она была упряма. Слишком чертовски упряма. Я всегда мог точно двигаться сквозь время, просчитывая каждый шаг. Но она… она была аномалией в моем идеально вымеренном мире.
И Судьба — Судьба, единственная, кому я доверял, — ничего не сказала. Ни знака. Ни ответа. Она только смотрела на меня своими переливчатыми глазами, словно у нее было какое-то невысказанное знание, к которому меня не допускали. Я не мог избавиться от чувства, что она что-то знает, и это делало все только хуже.
Я задержался в квартире Астории, глядя на тихую улицу. Здесь было бы мирно, если бы я не чувствовал их притяжение. Души только что ушедших стонали, тянулись ко мне со всех сторон. Они были неумолимы, отчаянны. Но в этом месте, с присутствием Астории — каким бы тусклым, каким бы временным оно ни было — это было единственное место, где я находил некоторое подобие облегчения.
Если бы я жаждал тишины не так отчаянно, этот факт беспокоил бы меня. Но, как бы то ни было, я снова поймал себя на том, что возвращаюсь обратно в ее комнату, желая быть ближе к ней. Как ни странно, между нами было какое-то притяжение, что-то первобытное и стихийное, и, несмотря на все мое здравомыслие, я, кажется, не мог отстраниться.
Теперь она была спокойна. Ее тело расслаблено, дыхание ровное. Ее лицо, безмятежное и нетронутое грузом бессмертия, заставило меня замереть. Трепетное ощущение ускользающего времени — тот факт, что ей в конце концов придется наблюдать, как все разлагается, пока она остается неизменной, — должно было утешать меня. Но я чувствовал извращенную боль, когда наблюдал за ней, видя, как она лежит, нетронутая разрушительным действием времени.
Схватив тяжелое стеганое одеяло, я вытащил его из-под ее ног и укрыл ее с нежностью, которая удивила даже меня. Мой взгляд задержался на ее лице и веснушках, разбросанных по коже, словно созвездия, на мягких ресницах, которые едва заметно трепетали на ее круглых щеках.
Она была красива. Для человека она была очаровательна. И в тот момент, когда я почувствовал, как вибрация ее души пульсирует в воздухе между нами, я понял, каким глупцом был, думая, что смогу просто искоренить что-то настолько… полное жизни. Какой бы тусклой она ни была.