Страница 103 из 116
Глава тридцать восьмая
В
комнате пахло старой бумагой и тишиной. Одно из тех пещерообразных архивных крыльев, спрятанных за армированными стеклянными дверями и климат-контролем, с потертыми бархатными канатами, свисающими с латунных столбиков, словно церемониальные стражи.
Был уже поздний вечер, и все же лампы мягко гудели над головой, приглушенные для сохранения материалов, но достаточно теплые, чтобы чувствовать благоговение. Единственным источником света за их пределами был монитор перед нами — высококачественный скан, загруженный с внутреннего сервера университета.
Хотя с тех пор, как мы нашли дневник, прошло всего две недели, Джентри уговорил их ускориться. Я не спрашивала как.
Мы сидели за длинным дубовым столом, и Джентри подвинулся, освобождая больше места.
— Так нормально? — мягко спросил он, кивая на экран.
— Да, — прошептала я.
Экран мигнул, когда он открыл первую страницу.
Дневник Албана Стэнтона.
Коричневые чернила расплывались по цифровому пергаменту, элегантные и наклонные. Почерк человека, который когда-то чем-то правил.
— Я думала, буду чувствовать волнение, — сказала я, плотно скрестив руки на груди. — Но это похоже на чтение признания, которое я никогда не должна была найти.
Джентри мгновение не отвечал. Затем тихо произнес:
— Ты всегда должна была найти его. Иначе тебя бы здесь не было.
Мои пальцы зависли над клавиатурой.
— Что, если это подтвердит все мои страхи? Что, если это ничего не изменит?
— Что, если это освободит тебя?
Я повернулась к нему. Архивный свет смягчал его черты — менее резкие, чем обычно, его обычное спокойствие было окрашено чем-то еще. Беспокойством. Или, может, чем-то более глубоким.
Снаружи ночь прижималась к окнам, густая от инея. Тот холод, что пробирает до костей и перехватывает дыхание.
Я сделала вдох, ровный и тонкий.
— С днем рождения меня, — пробормотала я.
Глаза Джентри метнулись ко мне. Он не улыбнулся. Просто сказал: — Я знаю, — так тихо, что у меня перехватило горло. Он полез в сумку и протянул мне что-то через стол. Одинокий кекс в розовой коробочке. Без свечи. Просто нелепый завиток глазури моего любимого цвета.
— К черту архивные правила, — сказал он, протягивая мне салфетку. — Решил, ты заслужила что-то сладкое. Даже в этой бумажной гробнице.
Я рассмеялась один раз, слишком быстро, и заморгала, сдерживая жжение под веками. Затем снова повернулась к экрану.
— Посмотрим, что написал этот ублюдок.
Первая страница слегка потрескивала под курсором, когда Джентри прокручивал. Цифровая копия сохранила каждый изъян оригинала — складки, чернильные пятна, слабый призрак засушенного цветка, давно истлевшего до тени.
Джентри откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, сложил пальцы домиком, наблюдая, как экран загружает следующую партию оцифрованных записей.
— Датировано 1571 годом, — тихо сказал он.
Я кивнула, сердце билось медленнее, чем следовало. Пальцы зудели перелистнуть страницу, хотя страниц не было — только мягкие щелчки мыши, когда Джентри прокручивал экран вниз.
Почерк Албана Стэнтона был аккуратным, хотя и немного резким, чернила выцвели до рыжевато-коричневого.
3 марта, лета Господня 1571
Воздух сегодня утром был по-зимнему холоден, хоть весна и близко. Я встретился с отцом на нижних полях, чтобы осмотреть восточную изгородь, и обнаружил, что она почти наполовину повалена морозом. Он часто ворчит в последнее время. Говорит, что я должен жениться до Михайлова дня. Моя мать, упокой Господи ее душу, советовала бы то же самое.
Позже, на ужине у викария, я случайно оказался рядом с дочерью аптекаря — Элис. Зеленоглазая и острая на язык. Когда я спросил, не прогуляется ли она со мной до лужайки в воскресенье, она сказала, что у меня вид человека, который спросит трех женщин за один день и не запомнит ни одного имени.
Я тихо фыркнула.
Джентри усмехнулся.
— Похоже на твоего родственника.
Он щелкнул на следующую запись.
11 марта 1571 года
Она снова мне отказала. Не могу сказать, что удивлен, хотя думал, фиалки смягчат ее. Не смягчили. Вместо этого она отправила меня к вдове Брамли с припаркой от подагры и велела следить за своей гордостью, чтобы не споткнуться.
Марджери, однако, была там. Огневолосая и приветливая, всегда готовая с добрым словом и тихой улыбкой. Она не тревожит меня так, как Элис. В ее обществе есть покой. Думаю, пожалуй, мне стоит поговорить с отцом о формальном предложении.
Образ его — молодого, гордого, пытающегося угодить суровому отцу — тяжело осел в моей груди.
Джентри молчал, пока мы листали дальше. Только мягкий стук клавиш наполнял архивную комнату.
22 мая 1571 года
Мы поженились. Мой отец доволен. Марджери тепло приняли в доме, хотя боюсь, отсутствие Элис на церемонии вызвало больше пересудов, чем мне бы хотелось. Говорят, когда-то они были дружны. Но что-то горькое произошло между ними.
Я слышу шепот конюхов и кухонных служанок. Что эти двое часто виделись в лесу девчонками. Что Элис рисует символы в грязи за своей лавкой. Что Марджери напевает, когда думает, что одна.
Я не прислушиваюсь к такой чепухе. Однако прошлым вечером я застал их говорящими на запретном языке. Cymraeg, хоть и плохо скрываемый, и когда я спросил значение, обе промолчали. Марджери потом рассмеялась, сказала, что это всего лишь заговор на сон. Но Элис не смеялась. Она смотрела на меня с такой жалостью.
Джентри наклонился ближе, голос понизил.
— Cymraeg — валлийский язык. Очень древний.
— Слишком древний, — пробормотала я. — Он знал, что что-то не так.
Он кивнул.
— Но не остановил это.
Мы читали дальше.
5 июня 1571 года
Я начинаю сомневаться. До сбора урожая еще далеко, но я слышал, что молоко скисает в кувшине до захода солнца. Собака не выла две ночи, а младенец, рожденный женой Мартина, появился на свет бездыханным.
Элис не смотрит мне в глаза. Марджери говорит, что она оплакивает кузину, умершую от лихорадки. Я хочу верить ей. Правда хочу.
Но я видел, как Марджери гуляет по саду при свечах без огня. Я видел, как Элис чертит круги в пепле. Я видел, как вороны собираются на нашей крыше и не двигаются, когда я прохожу внизу.
Дрожь пробежала по моему позвоночнику.