Великолепие смерти

Если слухи об этом дойдут до моего отца — или до города — не будет ни суда, ни пощады. Древние обычаи здесь не прощают. Ни сейчас. Никогда. Викарий все еще говорит о кострах. А я… я не вынес бы, если бы увидел, как она горит.

На этом страница заканчивалась.

Я медленно откинулась назад. Мой день рождения наступил в полночь, незамеченный в потоке чернил и призраков. Сто сорок восемь лет, а я все еще не переросла то, что они начали.

Джентри посмотрел на меня.

— Ты в порядке?

Я кивнула, хотя это было не так.

Еще нет.

— Давай дальше, — прошептала я. На этот раз даты не было.

Сегодня случилось дурное происшествие. В такой деревне, как наша, слухи разносятся быстро, а если они вызывают страх — еще быстрее. Горожане подслушали жаркий спор Элис и Марджери — слишком громкий, слишком публичный. Их голоса разнеслись далеко, а с ними и подозрения, о которых давно шептались за закрытыми дверями.

Я долго старался утихомирить слухи, омрачающие сестер. Но теперь не могу не задаваться вопросом, не кроется ли в них правда, хоть и больно это признавать. Мой отец прознал об этом деле и не тратит время на молитвы или терпение. Он призвал к охоте.

Элис обвиняют, и те, кто выказывает ей расположение, теперь сами попадают под подозрение. Уже некоторые из них начинают отворачиваться, предпочитая молчание там, где когда-то была дружба.

Марджери не говорит об этом, но я вижу страх на ее лице. Я знаю, она боится, что Элис может сказать, если ее прижать. Они, может, и сестры, но страх делает чужими всех нас.

Суд назначен до конца недели. Мой отец доведет дело до конца. Он не потерпит пятна языческих обрядов на нашем имени — пока в нем теплится жизнь.

Что до меня, я не знаю, на чьей я стороне. Между кровью и верой. Между любовью… и законом.

Там была еще одна запись, нацарапанная на полях.

Марджери не может говорить. У нее нет голоса. Элис отняла его у нее, я уверен.

Джентри резко вдохнул и поспешил перевернуть страницу, но пергамент был наполовину уничтожен гнилью и временем. Выцветшие чернила едва держались на поверхности:

Свершилось. Моя Мэгги обагрила руки кровью собственной сестры. Элис лежит холодная и разбитая в погребе, жизнь уходит из нее в багровой луже, рука моей жены все еще сжимает жестокий нож.

Она повелела мне заставить молчать тех, кто может выступить против нее — вырезать языки обвиняемым, чтобы ни один шепот не достиг ушей, способных причинить вред Марджери.

Но я дрожу не за их судьбу, а за гнев моего отца, который, я знаю, будет безжалостен. Мэгги носит дитя, и я обязан защищать свою семью, любой ценой. Такова горькая ноша Темпест.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

Джентри пролистал следующие несколько страниц и остановился на той, что выглядела иначе, чем остальные его записи.

— Дадли нашел это, когда сканировал страницы. Это не почерк Албана, и оно было сложено и спрятано в дневнике. Я думаю…

Я вглядывалась в экран, глаза лихорадочно бегали, сердце колотилось.

Там, на экране, написанное размашистым почерком, меня дразнило мое проклятие.

В двадцать два замрет твой срок, но благословенья обернутся горьким ядом. Ни радости, ни мира, ни любви не будет впредь. Все хорошее в былое улетит. И каждая рожденная дочь понесет мой гнев, пока сама Смерть их судьбу не разорвет.

Я резко встала, стул с грохотом упал за мной на пол, отдавшись жутким эхом. Легкие сжались. Комната сомкнулась вокруг меня. Джентри двигался — может, говорил — но его слова тонули в громе, стучащем в ушах. Зрение затуманилось, дрожь сотрясала руки, когда правда осела в моих костях.

Даже если Элис прошептала это темное заклинание, ей пришлось замолчать, будучи убитой собственной сестрой. Из-за чего? Гордости? Страха раскрытия? Предательства крови и сердца? Тяжесть всего этого раздавила меня.

Паника вцепилась в грудь, дыхание слишком частое, слишком поверхностное. Я не могла дышать. Проклятие было не просто какой-то далекой историей, оно было врезано в мои вены.

Но затем…

В тишине я почувствовала его присутствие рядом со мной, холодное и неизбежное. Смерть, тихий и уверенный. Он был рядом, всегда наблюдал, всегда ждал.

И что-то яростное вспыхнуло во мне.

Нет. Только не в этот раз.

Я отказывалась быть суммой их грехов. Продуктом их пропитанных кровью предательств.

Я не буду сосудом для их боли. Мое дыхание прервалось, когда окончательная правда осела в груди. История была не о проклятиях, шепотом произнесенных какой-то теневой фигурой — это была кровь, предательство и тайны, похороненные слишком глубоко, чтобы дышать.

— Это не Элис прокляла нас. Это Мэгги. И ложь… и наше молчание поддерживало проклятие. — Слова тяжело упали в тишину, сильнее любого заклинания. Воздух сгустился, затем изменился, словно что-то невидимое ослабило хватку.

И, возможно, в этом и было проклятие все это время. Не магия. Не судьба. Просто боль, передаваемая от матери к дочери, как ядовитая фамильная реликвия.

Но я назвала ее. И я все равно решила жить.

Мое сердце колотилось, и тугой клубок боли, гнездившийся в ребрах, начал распускаться. Я чувствовала, как холодные края страха и горя смягчаются, тени отступают.

Я больше не буду нести тяжесть поколений молчания, секретов и страха.

Я встретила спокойный взгляд Джентри, найдя в нем не жалость, а разделенную силу. Я выпустила правду наружу. И в тот момент что-то внутри меня сдвинулось. Беззвучно и невидимо, но неоспоримо.

Джентри обнял меня, притянул к себе на колени, опускаясь на пол у стены. Слезы ручьями текли по щекам, и всё, что я держала в своем сердце все эти годы, вытекало наружу. До тех пор, пока оно больше не было запятнано черным.

— Я думаю, это оно… — прошептал он. — Иногда, чтобы изгнать тьму, все, что нам действительно нужно — это дать ей имя и приказать бежать.

Тяжесть в груди отпустила, словно тени, веками цеплявшиеся за меня, наконец отступили. Руки Джентри уверенно держали меня, но внутри ещё что-то дрогнуло.

Я сглотнула, голос едва громче шепота.

— Это была не я. Не по-настоящему. Каждый раз, когда я возвращала кого-то, кто-то другой должен был уйти… но это было не мое проклятие. Это была сделка Смерти. Равновесие, которое он поддерживал. — Мои пальцы дрожали на его рубашке. — Он позволил мне поверить, что я монстр, само проклятие… чтобы помочь мне освободиться.

Взгляд Джентри не дрогнул, полный тихого понимания.

— Потому что он любит тебя.