Страница 66 из 215
После первого я вложил искры во всех порубежников, кто мог выдержать их действие; таких набралось сорок два человека.
Это была не армия и даже не половина службы, но уже достаточно, чтобы изменить баланс у периметра. Некоторые хотели и не подошли: у одних душа была слишком рыхлой, у других отклик шёл криво, третьих я отсеял сам, потому что желание получить силу ещё не означало, что человеку стоит её давать.
Руконгай и без моей помощи умел плодить хищников. Делать таких же, только с усиленным духовным телом и золотыми глазами, было бы редкой формой идиотизма.
Поэтому в искру с самого начала был встроен предохранитель. Не поводок, не клятва верности и не способ получить удобных фанатиков с арбалетами. Я слишком много жил, чтобы верить, будто людей можно чинить одним приказом. Если человек стал хорошим только потому, что ты правильно надавил на нужное место, значит, ты не исправил его, а сломал.
Мне нужны были сильные люди, а не прежние хищники с улучшенными характеристиками.
Искра действовала медленно, почти незаметно: разжигала в человеке то лучшее, что уже было, и давила на низкое, хищное, мелкое. Она не выжигала личность и не превращала грубого порубежника в святого с арбалетом и дурной улыбкой, а день за днём сдвигала внутренний вес. Чуть меньше желания взять лишнее. Чуть больше стыда за подлость. Чуть быстрее рука тянулась помочь своему. Чуть тяжелее становилось пройти мимо слабого.
Из таких мелочей обычно и собирается человек, с которым можно жить рядом.
Я не умел читать мысли. Я не мог заглянуть в каждого порубежника и с гарантией сказать, что этот не возомнит себя новым хозяином, а тот не решит, будто золотые глаза дают право брать больше еды, женщин и уважения. Опыт подсказывал обратное: дай слабому человеку силу без ограничений, и иногда наружу вылезет не герой, а маленькая дрянь, наконец получившая хороший нож.
А я не знал, сколько ещё пробуду рядом.
Я мог быть сильным, упрямым, опытным и до неприличия живучим в широком философском смысле, но это не давало права строить город так, будто я вечно буду сидеть в центре и лично давить любую проблему взглядом.
Если я создаю в Руконгае слой людей, которые по местным меркам станут почти чудовищами, этот слой не должен превратиться в новую породу хозяев. Через годы золотоокие должны были стать теми, на кого смотрят и понимают: сила не обязательно означает право жрать слабого.
Для Руконгая это было бы не менее важно, чем завеса.
Я покачался в кресле, и усталость снова тяжело легла в тело. Кристаллы для будущего города ещё не стояли в земле, но уже вытянули из меня столько, что сидр казался лечебной процедурой.
За городом уходила новая дорога, и с ней приходила простая мысль: расширяться пора.
Дорогу к выбранной точке второго города уже строили, а двести километров для людей с телегами, инструментом, охраной и запасами — это не прогулка. Даже в мире душ дорога остаётся дорогой: грязь, камни, сломанные оси, больные ноги, проверка запасов, ночёвки, ругань мастеров и вечное желание найти виновного за каждую яму.
Место для второго города я выбрал примерно в двухстах километрах от первого. Ближе не стоило: манки не должны были мешать друг другу. Если зоны зова пересекутся слишком широко, получится не сеть капканов, а дурно настроенный хор, где Пустой будет метаться между двумя приманками и в итоге найдёт третью цель, которая вообще не участвовала в моих расчётах.
Торопиться я не собирался: когда в руках есть рабочая технология, слишком легко начать рисовать стрелки на карте. Здесь город. Там город. Тут дорога. Тут безопасная зона. Через десять лет — сеть, через пятьдесят — порядок, через сто — новая карта Руконгая.
На карте всё всегда выглядит послушнее, чем люди, грязь, страх и Пустые.
Поэтому второй город должен был расти постепенно. Строители идут, пока находятся в зоне нынешнего манка. Порубежники прикрывают дорогу. Запасы движутся за ними. Когда дойдут до границы, где зов начнёт слабеть, я поставлю новый периметр и запущу новый манок. После этого дорога сможет ползти дальше уже под новой защитой.
Настолько спокойно, насколько это слово вообще применимо к Руконгаю.
Новый город будет принимать людей, держать землю, стягивать Пустых, резать их у завесы и давать дорогу дальше. Но главное — он должен сделать безопаснее не только то, что окажется внутри периметра. Вокруг тоже станет легче жить.
Не полностью и не навсегда, но достаточно, чтобы караван мог идти к свету не как стадо на убой, а Пустой, вылезший из гарганты в сотне километров от города, с большой вероятностью забыл про ближайшую деревню и понёсся к месту, где его ждут злые люди с арбалетами.
Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Перед внутренним зрением легко вставала карта. Не настоящая: в дальнем Руконгае с картами было примерно так же хорошо, как с безопасностью. Но я достаточно видел сам и достаточно слышал от переселенцев, чтобы складывать линии в голове.
Первый город, второй, потом третий. Дороги между ними, безопасные участки, которые постепенно соприкасаются краями, манки, настроенные так, чтобы не мешать друг другу, завесы, порубежники, золотоокие, приёмные зоны, поля, мастерские и детские дома, где ребёнок получает не только крышу, но и шанс вырасти не очередной добычей.
За несколько сотен лет можно было бы покрыть Руконгай сетью таких анклавов.
На каждый кристалл будет уходить меньше крови, форма станет устойчивее, манки — точнее, периметры — умнее. Порубежники из первой упрямой службы превратятся в традицию, а золотоокие станут не странностью, а костяком.
А за ними могли бы идти те, о ком я пока думал с ещё более кривой усмешкой.
«Примархи».
Если уж судьба выдала мне тело Императора Человечества, то, видимо, внешним сходством ограничиваться не собиралась. Сначала появились местные «космодесантники». Теперь я сидел на веранде, пил кислый сидр и обдумывал, как бы не начать выращивать собственных «примархов» духовного разлива.
Где-то в глубине памяти оригинальный Император, наверное, смотрел бы на это с выражением человека, которому хочется сказать: не повторяй моих ошибок.