Страница 65 из 215
Глава 12
Кресло-качалка подо мной скрипело ровно, пока я сидел на веранде своего дома, укрыв колени пледом и держа в руке кружку сидра. Сидр был кислым, холодным и мутным. После работы с новыми большими кристаллами я не требовал от напитка многого; главное, чтобы он не напоминал кровь, которой за последние дни и так хватило.
Новые кристаллы для будущей завесы вышли стабильнее прежних. Ровнее держали сердцевину, лучше принимали намерение, меньше расползались по краям во время выращивания. Техника росла, руки помнили ошибки, а тело продолжало делать вид, что литры собственной крови и тяжёлая работа с рейрёку — это просто неприятная разновидность зарядки. Я ему не верил.
В глубине тела лежала пустота. Не боль и не слабость, а ровное внутреннее предупреждение: если сейчас встать без причины, причина быстро найдётся сама и, скорее всего, будет неприятной. Поэтому я сидел, пил сидр и позволял городу обходиться без меня хотя бы один вечер.
Город действительно обходился.
Не потому, что в нём закончились проблемы: в местах, где живут люди, проблемы не исчезают, а меняют форму, имя и виноватого. Просто теперь у каждой такой проблемы был свой человек, свой порядок и своя очередь решения.
За полтора года бывшее поселение успело стать городом, который уже не просто выживал, а сам менял карту вокруг себя.
Люди на местах знали, что делать. Приказы доходили до исполнителей. Обратно возвращались цифры, списки, недостачи, жалобы и иногда предложения, ради которых не хотелось немедленно выдавать автору лопату для развития мышления через землю.
Главный итог первого города был не в ровных улицах, полях, мастерских и приёмных зонах, хотя всё это тоже имело значение. Главное — город больше не требовал моего личного кулака, голоса или крови для каждой мелкой поломки.
До идеала было далеко. Оставались недостроенные дома, временные навесы, очереди на инструменты, спорные участки, кривые решения первых месяцев и люди, которые всё ещё проверяли, где правило можно согнуть под себя. Но сама конструкция держалась.
Тамэо считал. Хана держала хозяйство. Кода выжимал пользу даже из учеников, которых в другой жизни проще было бы использовать как неподвижные опоры для забора. Приёмные команды разбирали переселенцев без привычного для окраины грабежа. Детский дом давно перестал быть местом, куда складывали беспризорников, чтобы они не умерли под забором.
Порубежники держали край, а я откинулся в кресле и посмотрел на золотую линию завесы вдали.
Сто больших кристаллов вокруг города уже не казались безумной роскошью. К хорошему привыкаешь быстро, а к чудовищно дорогому — ещё быстрее, если оно каждый день не даёт Пустым добраться до людей. Кристаллы держали контур, закрывая дома, поля, мастерские, дороги, приёмные зоны и запас земли под будущие кварталы.
Обычная душа могла пройти через завесу с неприятным ощущением, а Пустого она жгла, давила и не пускала внутрь. Просто, грубо и надёжно — для такой задачи большего не требовалось.
За завесой тянул Пустых манок.
Первый устойчивый образец вышел грубым, но рабочим. В него было вложено одно намерение: иди сюда. Не тонкая приманка и не игра на любопытстве, а приказ без слов, за который цеплялась голодная часть твари.
Когда Пустой попадал в радиус действия, всё остальное отходило на второй план. Караван, одинокая душа, слабое поселение, случайная добыча — всё тускнело перед зовом. Тварь шла к манку, часто уже не разбирая дороги.
У завесы её встречали люди с арбалетами.
Пустые перестали быть случайной бедой и стали потоком целей.
Примерно сотня километров вокруг города стала безопаснее. Не полностью, конечно: Руконгай и без Пустых умел портить жизнь с изобретательностью, достойной лучшего применения. Но твари, которые раньше могли годами держать свои охотничьи места, теперь срывались на зов и шли к барьеру, где их убивали.
Порубежники привыкли к этому быстрее, чем я ожидал. Сначала каждый Пустой был событием. Потом стал работой. Люди научились ждать момента, стрелять группой, считать расстояние, звать подкрепление и не лезть вперёд ради красивой смерти.
Один человек мог промахнуться; группа промахивалась куда реже.
Когда тварь билась о завесу перед тобой, а в руках лежал арбалет с болтом, который взрывался золотом в маске, храбрость переставала быть легендой и становилась ремеслом.
Ремёсла мне нравились больше легенд.
Я сделал глоток сидра и подумал о тех, кого уже не первый месяц мысленно называл «космодесантниками».
Слово было идиотским для этого мира, и именно поэтому прижилось.
Порубежники оставались службой периметра: смены, арбалеты, мозоли, плохое настроение после ночных тревог и ругань на болты, будто болт лично виноват во всех бедах Руконгая. Но внутри этой службы появился отдельный слой — носители искры света.
Народ не стал ждать, пока я придумаю официальное название для будущей службы. Увидел слабое золотое свечение в глазах и назвал по самому заметному признаку: золотоокие.
Сначала это слово ходило осторожно, потом стало обычным. Дети показывали пальцами, взрослые одёргивали их, порубежники делали вид, что не замечают, хотя некоторые явно гордились. Слабое свечение не превращало человека в ходячий фонарь, но в сумерках или рядом с завесой золотой отблеск в зрачках был заметен.
Первый эксперимент прошёл лучше, чем я позволял себе надеяться.
Через пару месяцев после вложения искры старик-шинигами подтвердил то, что я и сам чувствовал: по плотности и объёму рейрёку первый носитель уже вышел примерно на уровень рядового из Готэй 13. Старик говорил осторожно. Он давно не видел нормальных рядовых в строю и делал поправку на собственную память, но сенсорика у него оставалась хорошей.
Я чувствовал результат точнее. В искре был мой отпечаток, и этот отпечаток ещё не закончил работу.
Искра не дала разовый толчок и не застыла мёртвым украшением в духовном теле. Она продолжала осторожно давить на душу, заставляя её становиться плотнее, крепче, собраннее — медленно, без рывков и бесплатных чудес.