Страница 50 из 215
Глава 9
Груша оказалась почти спелой: хрустела как надо и давала сок, но не настолько, чтобы потом отмывать руку до локтя. Мелочь, а приятно.
Он лежал на заднем дворе усадьбы, вытянув ноги на грубоватом деревянном шезлонге, и лениво жевал, щурясь под краем соломенной шляпы. Трава касалась босых ступней, в стороне стрекотали насекомые, а под правым локтем в подлокотнике торчал сучок, который местные плотники уже дважды обещали срезать и оба раза забывали.
Сучок пока не мешал настолько, чтобы ради него портить редкий момент тишины. Мелочь, конечно. Но из таких мелочей потом и складывалась нормальная жизнь, а вставать, искать кого-нибудь и снова объяснять очевидное ему сейчас не хотелось.
Пять месяцев назад у него наконец начали получаться кристаллы света — уже не мутные каменные огрызки и не бесполезные светляки на один вдох, а нормальные рабочие заготовки. С тех пор двор успел зарасти травой, усадьба получила нормальную крышу, на столике лежали ещё две груши, а он наконец мог просто лежать и ничего не делать.
Спокойной жизнью это ещё не называлось, зато двор перестал быть грязной ямой, крыша больше не текла, а шезлонг наконец-то можно было считать удобным. Для начала хватало.
Он откусил ещё кусок груши и довольно выдохнул.
— Ляпота, — тихо сказал он.
Почти праздник — если бы он умел хоть на время выключать голову. С тех пор как он разобрался с сенсорикой, округу он держал где-то на задворках сознания: можно лежать, жевать, щуриться от солнца — и всё равно краем восприятия держать всё вокруг.
Так было удобнее, спокойнее и безопаснее. Он прикрыл глаза, позволил себе ещё несколько мгновений тишины и чуть расширил то, что и так держал постоянно.
Сначала в ощущениях проступил двор: шероховатое дерево под пальцами, тёплая трава у ступней, сладкий сок на языке. В доме негромко стукнуло, за стеной усадьбы хлопнула дверь, и он повёл внимание дальше.
За двором тянулась усадьба: стены, прохладные комнаты, кладовые, а дальше — улицы.
Город шумел, и он всё ещё иногда ловил себя на слове «посёлок», хотя оно уже не подходило: крыш, дорог, мастерских и людей со своими делами стало слишком много для прежнего слова. Жил он криво, шумно, но пока справлялся без его руки.
Он не стал цепляться за городские мелочи и повёл внимание дальше, к дальним огням.
За жилой частью маяки днём почти терялись для глаз, зато в сенсорике оставались ровными, тяжёлыми узлами силы.
Пятьдесят шесть таких маяков стояли широким кольцом в четырёх километрах от центра поселения. Внутрь попадали дома, поля, мастерские, дороги и запас места для роста.
От каждого маяка уходил направленный поток света, настроенный против Пустых. Один поток обжигал тварь и отталкивал назад, а там, где десятки потоков пересекались, между маяками собиралась плотная завеса.
Для него этот слой был почти осязаемым: давил наружу ровно и жёстко. Обычная стена здесь всё равно ничего бы не решила: Пустых не остановишь брёвнами и глиной, да и город рос быстрее, чем люди успевали обживать новые улицы.
Обычная душа могла пройти через завесу без настоящего вреда. Приятного в этом было мало — давление, тепло под кожей, дрожь в коленях, — но защита не жгла, не убивала и не выталкивала за границу.
На эти кристаллы ушло слишком много крови, времени и испорченных заготовок, чтобы относиться к ним как к красивым светильникам. Настройка всё ещё была грубой: слишком многое приходилось нащупывать заново, но она уже держалась надёжно. Крупным маякам он давал установку: узнавать природу Пустых, давить её, жечь и не пропускать через границу.
Одной силы для кристалла не хватало. Просто влить рейрёку было мало: свету нужно было задать намерение, образ цели и чёткую задачу. Стоило ему сбиться, и заготовка начинала мутнеть, терять форму или уходить в сторону.
Средние помогали земле, воде и корням. Он насыщал их мягкой положительной энергией, которую фонари понемногу отдавали наружу ровным свечением. Почва держала влагу лучше, корни цеплялись крепче, растения легче переживали жару, скудную воду и плохую землю.
Малые выходили нестабильными и одноразовыми: слабая защита, зато хороший наконечник для стрелы или болта, если доставить его туда, куда надо. Лучше всего — в маску.
Он задержал внимание на маяках ещё на мгновение, проверяя плотность потоков и слабые места. Север держался спокойно. Восток чуть проседал там, где вчера меняли крепление на одном из столбов, но в пределах допустимого. Запад держался ровно.
Юг по-прежнему мутнел.
Он не пошевелился на шезлонге и только задержал внимание на проблемном участке чуть дольше обычного.
За границей держались те же трое — грязные провалы в его восприятии, комки отрицательной рейрёку, неприятные даже на расстоянии. За четыре дня они не ушли и не попытались прорваться прямым рывком. Вместо этого кружили вдоль юга, возвращались к одной точке, почти одновременно давили на завесу, обжигались, отступали и снова подходили.
Именно эта согласованность ему не нравилась: трое не рвали друг друга на части и почти не мешали друг другу давить на защиту. За последние месяцы к поселению лезло столько тварей, что герой уже ничему не удивлялся. Лучше от этого не становилось.
Один был длинный, с вытянутой рыбьей маской и телом, двигавшимся рывками, словно его тянули за невидимую леску. Второй — тяжёлый, перекошенный, с пастью в брюхе и короткими лапами. Третий прыгал чаще остальных; маска у него была узкая, почти птичья, а движения — быстрые и резкие.
Поодиночке такие твари были проще. Втроём они становились куда опаснее: кривая, голодная, почти неразумная стая, которая снова и снова возвращалась к тому же месту.
Когда они сбивались в одной точке, их отрицательная рейрёку ложилась слоями и давала мутную пелену. Свет всё равно жёг, но прожигал медленнее, тратя часть силы на эту пелену, прежде чем добраться до твари.
Один Пустой у такой завесы быстро обжигался, терял напор и откатывался назад. Трое уже могли продавить слой глубже: не прорвать его сразу, не при нынешней плотности защиты, но заставить её просесть.
Он медленно дожевал кусок груши и только после этого проглотил.