Страница 49 из 215
Пригоршня крови оказалась первым устойчивым шагом, не сразу, конечно. Сначала пригоршня крови просто испортила ему день, ладонь, рукав и настроение. Потом один опыт дал мутный красный камень, который светился красиво, но через сутки превратился в липкую крошку. Следующий прожил три дня и лопнул ночью с таким хлопком, что двое караульных прибежали на пустырь с копьями и лицами людей, заранее решивших: что бы здесь ни творилось, понимать это они не обязаны.
Постепенно он подобрал меру: кровь надо было сначала насытить мягко. Не заставлять. Не ломать. Дать ей принять свет как продолжение собственного тела, а уже потом сворачивать вокруг сердцевины слоями. Если торопиться, кристалл трескался. Если жалеть силу, получался тусклый камешек, который скорее украшал ладонь, чем работал. Если переборщить, пустырь получал ещё один чёрный круг в коллекцию.
Когда первый устойчивый средний кристалл наконец сформировался, он был размером примерно с куриное яйцо: тяжёлый для своего вида, тёплый, красно-золотой внутри, с плотной сердцевиной света и более тёмной оболочкой, похожей на застывшую кровь. Он лежал на камне посреди пустыря и светил ровно.
Не ярко, зато ровно, и это было важнее.
Он оставил его на ночь. Утром кристалл всё ещё светил. Через день — тоже. Через три дня он не погас, не треснул и не попытался самовольно превратить ближайшие кусты в пепел.
Тогда он отнёс его к одному из полей. Не к главным посадкам, конечно. До такого оптимизма он ещё не дошёл. Выбрал небольшой участок на краю, где росла капуста, несколько рядов зелени и жалкие экспериментальные кустики, которые местные уверенно называли полезными, но пока не могли объяснить, чем именно.
Кристалл поставили на плоский камень в центре участка. Сначала ничего не произошло, потом листья капусты чуть приподнялись, а к вечеру зелень стала ярче.
Через два дня разница была уже видна даже тем, кто обычно замечал изменения только после того, как они били по голове. Растения тянулись к кристаллу, но не выгорали. Не шли в безумный рост, как дерево под прямым потоком его света. Просто крепли. Ускорялись. Наливались соком.
Он долго стоял у края поля, скрестив руки на груди, и смотрел на это без лишних слов. Потом кивнул: средний кристалл его не заменял. Даже близко. Он светил слабее, медленнее, грубее. Не мог подстроиться под растение, не чувствовал границы, не менял поток от почвы к почве. Если сравнивать с ним самим, это была деревянная ложка рядом с хорошим инструментом.
Но ложкой тоже можно было есть. А главное — она не требовала, чтобы он лично стоял над каждым полем и изображал сельскохозяйственное солнце по расписанию.
Этого было достаточно.
Большие кристаллы оказались отдельной мерзостью.
Он подозревал это заранее. Любая вещь, которая должна была держать много света долго и стабильно, не могла обойтись парой капель крови и добрым словом. Но подозревать и делать — разные удовольствия. Второе, как обычно, пахло потом, железом и плохими решениями.
Для кристалла размером со страусиное яйцо крови требовалось много. Примерно литр.
Он мог себе это позволить. Тело восстанавливалось быстро, особенно в духовном мире и особенно при таком запасе рейрёку. Через некоторое время кровь возвращалась, слабость уходила, голова переставала неприятно звенеть, а мир снова начинал выглядеть не как место, где кто-то слишком резко убавил яркость.
Но удовольствие всё равно было ниже среднего, и после первой удачной попытки он некоторое время сидел на камне, ел всё, что принесли, и мрачно смотрел на результат. Перед ним лежал большой красно-золотой кристалл — тяжёлый, ровно светящийся и уже достаточно устойчивый, чтобы считать опыт удачным. Пальцы были холодными, в ушах неприятно шумело, а мысль подняться вызывала искреннее недоумение: зачем, если камень под ним уже почти удобный.
Большие образцы были тяжелее, плотнее и капризнее. Их нельзя было делать в раздражении, на усталости или грубым напором силы. Малый кристалл мог простить ошибку вспышкой. Средний — трещиной. Большой при неправильном сжатии грозил устроить на пустыре такое представление, после которого пришлось бы придумывать новое место для экспериментов.
Зато когда получалось, результат был серьёзным: большой кристалл светил не ярче всех, а глубже.
От него расходилось ровное золотое давление, не такое живое и тонкое, как от самого героя, но плотное, упрямое, долгое. Воздух рядом становился чище. Трава тянулась к нему. Мелкие насекомые сначала замирали, потом расползались подальше. А когда один из бывших бандитов, назначенный таскать камни, подошёл слишком близко и внезапно разрыдался без всякой понятной причины, герой сделал отдельную пометку: на слабые и грязные души крупные образцы действуют сильнее, чем ожидалось.
Не опасно, но бездумно использовать не стоило; эту фразу он за последние месяцы мысленно повторял слишком часто.
Не ставить рядом с детьми без проверки. Не давать в руки идиотам. Не разрешать местным умельцам «чуть-чуть подточить, господин, мы аккуратно». И главное — не верить предмету только потому, что он красиво светится.
Красиво светящиеся предметы вообще слишком часто оказывались началом плохих историй.
К исходу второй недели у него появилась первая грубая классификация, но на дощечке она выглядела куда скучнее, чем в жизни.
Малый кристалл мигал на плоском камне так, будто готов был сорваться в любой момент и очень этим гордился. Дешёвый по крови, капризный, бесполезный в хозяйстве — зато перспективный в оружии.
Средний лежал рядом и светил ровно, тепло, спокойно. Размером примерно с куриное яйцо, дорогой уже не только по силе, но и по крови. От него на ближайшие травинки ложилась золотая пыльца света, а значит, поля, дома, амулеты и небольшие очаги защиты переставали быть мечтой.
Большой давил тяжелее. Размером со страусиное яйцо, неприятный в изготовлении и требовательный к контролю. Даже он чувствовал в нём вес собственной крови и света. Такие образцы могли стать основой защитного периметра.
Кровь, устойчивость, назначение. Три простых признака, по которым теперь можно было строить не очередной трюк, а рабочую схему.
Ветер шевелил пыль у его ног.