Страница 24 из 215
Первая миска исчезла быстро. Вторая — чуть медленнее, потому что бок решил напомнить о себе и потребовал более уважительного отношения к наклонам. На третьей я уже мог думать не только о еде, боли и ближайшей горизонтальной поверхности.
Хана всё это время стояла у стены. Не сидела, не ела, не задавала вопросов и вообще старалась занимать в комнате как можно меньше места. Получалось плохо: напуганного человека всегда видно, даже если он прячется прямо у тебя перед глазами.
Я поставил миску на стол.
— Хана.
Она вздрогнула.
— Да, господин.
— Ты здесь за хозяйством следила?
Женщина замялась, будто пыталась понять, не спрятан ли в вопросе крючок.
— За кухней, господин. За водой. За тем, что в доме. Что принести, что сварить, сколько осталось… такое.
Уже лучше.
— Считать умеешь?
Хана быстро кивнула, потом так же быстро покачала головой.
— Немного, господин. Мешки, кадки, миски, людей в доме. Долги Мацура-сама я не считала. Это он сам… или его писарь, когда приходил.
Писарь. Отлично. Значит, в этой дыре всё-таки водился хотя бы один человек, способный не терять мысль после второго десятка.
— Писарь ушёл с Мацурой?
— Нет, господин. — Хана ответила слишком быстро и тут же испуганно прикусила губу. — Он старый. Нога больная. Мацура-сама его держал для счёта. Рэн… то есть, господин Рэн живёт через два дома отсюда. Если его не забрали.
«Господин Рэн». Прекрасно. В этом поселении даже писарь с больной ногой уже проходил по категории местной знати.
— Потом приведёшь его. Не сейчас.
— Да, господин.
Я вернулся к еде. Коренья почти не имели вкуса, рыба была пересолена так, будто её пытались сохранить до следующего века, зато каша оказалась горячей, густой и честной. Сейчас этого хватало. Тело принимало всё без капризов — как механизм, в который наконец-то начали подбрасывать топливо.
— Сколько людей в посёлке? — спросил я, когда миска снова опустела.
Хана растерялась.
— Всех?
— Всех.
Она посмотрела в сторону двери, будто ответ мог лежать там, аккуратно сложенный рядом с обувью.
— Я так не скажу, господин. Домов больше сотни. В больших — много. Где крыши целые, там по десять, по пятнадцать душ бывает. В пустых иногда тоже живут, если дождь сильный или с улицы гонят. Мацура-сама, когда долю с домов собирал, говорил, что людей в посёлке шесть сотен с лишним. Может, семь. Может, больше. Я не знаю точно.
Шесть-семь сотен. Для деревни — много, для будущей проблемы — достаточно.
— Это с детьми или только с тех, с кого Мацура брал долю?
Хана замялась, подбирая ответ.
— Детей Мацура-сама не считал, господин. С них взять нечего. Если с кем-то старшим живут — тогда дом платит. А если сами по себе… — она опустила глаза. — Тогда как получится. Кто сам пришёл, кого нашли, кого старшие за собой тянут. Совсем маленьких мало. Они… плохо держатся здесь.
Она сказала это просто, без жалобы, как говорят о холодной зиме, дырявой крыше или крысах в зерне: неприятно, но спорить бесполезно.
Я молча взял следующую миску.
— Еды в доме много?
Хана ответила увереннее:
— Для дома — много, господин. Мацура-сама пустым кладовые не держал.
— А для посёлка?
Она сразу опустила глаза.
— Для посёлка — нет. Люди сами кормятся. Кто что нашёл, выменял, выкопал… с того и живёт. Из этого дома брали, господин. Не раздавали.
Я кивнул и снова потянулся к миске.
Ответ был ожидаемый. Вопрос, если честно, тоже был не самым срочным. Просто пока я спрашивал, голова держалась над столом, а не пыталась упасть в кашу лицом.
— Пустые часто сюда заглядывают?
Хана побледнела. Не сильно — куда уж сильнее после сегодняшнего, — но пальцы на рукаве сжались так, что костяшки выступили.
— По-разному, господин. Иногда по нескольку месяцев тихо. Бывает, год хороший — ни один не придёт. А бывает, один ушёл, и через месяц другой явился. Этот… с оврага. Старые души говорили, он там давно ходит. Не каждый раз к нам. Иногда дальше. Иногда мимо. Иногда сюда.
— Много после них остаётся?
Хана не сразу поняла вопрос, а потом поняла — и стала ещё бледнее.
— Какой придёт, господин. Один схватит душу-две и уйдёт. Другой дом выест, пока насытится. А бывает… — она сглотнула. — Бывает, после него вся улица пустая остаётся.
— И что вы делали?
Вопрос был глупым, и я понял это сразу после того, как задал.
Хана всё равно ответила:
— Прятались. Двери подпирали. Малых под пол, если успевали. Кто молился, кто рот себе зажимал, чтобы не закричать. Только он всё равно слышал. Или чуял. Не знаю.
Она говорила ровно, почти без слёз, и от этого становилось хуже. Плачут о несчастье, а о порядке вещей рассказывают именно так.
Я медленно выдохнул и заставил себя взять ещё кусок рыбы.
— А шинигами как часто приходят?
Хана подняла на меня глаза и тут же опустила обратно.
— Шинигами, господин?
— Да. Те, кто должен разбираться с Пустыми.
Она помолчала, будто я спросил о людях из старой сказки.
— Я не видела, господин. Старые души говорили — бывают. Где-то далеко. Там, где белые стены и чистые дороги. Может, правда. Может, нет. К нам не приходили.
— Совсем?
— При мне — нет. И при тех, кто меня нашёл, тоже нет. Только рассказы.
Вот и ответ.
Не окончательный, конечно. В таких местах «никогда» часто означает «не при мне» или «не там, где я могла увидеть». Но для сегодняшнего вечера хватало и этого: если помощь где-то существовала, привычки доходить до этой дыры у неё не было.
Я снова кивнул, кажется, уже в третий раз за разговор. Универсальный жест: подходит и для понимания, и для усталости, и для случая, когда говорить дальше уже не хочется.
И, если быть честным, уже не можется.