Страница 23 из 215
Обработку ран я превратил в работу. Не в подвиг, не в испытание, не в красивую сцену для благодарных зрителей, а именно в работу: размочить присохшую ткань, разрезать там, где нельзя отрывать, убрать грязь, промыть, проверить глубину, остановить лишнюю кровь и только потом решать, где стягивать края, а где лучше оставить рану под чистой повязкой. Без помощника было неудобно, зато спокойно. Никто не дышал над плечом, не совал руки куда не надо и не пытался помочь так, чтобы потом пришлось лечить ещё и последствия помощи.
Боль мешала, но с ней хотя бы можно было работать: у неё были место, причина и понятный предел. Хуже была усталость — тяжёлая, вязкая, подбиравшаяся изнутри и всё настойчивее тянувшая меня вниз, к полу и тёплой воде у ног.
Я занимался боком и, чтобы не сосредотачиваться на каждом новом рывке боли, попытался задать пару вопросов о поселении, когда Хана в очередной раз принесла воду. Быстро выяснилось, что для серьёзного разговора момент выбран не лучший: женщина отвечала коротко, смотрела в пол и думала сейчас явно не о картах, соседях и Пустых, а о том, как бы не ошибиться с кипятком и не попасть под новую беду.
Ладно. Вопросы подождут до еды: там хотя бы будет стол, миска и шанс не свалиться лицом в корыто посреди фразы.
Рана на боку наконец очистилась настолько, насколько это вообще было возможно без нормальных инструментов. Я осторожно подвёл к ней тонкую струю рейрёку — не лечить, не сращивать, не закрывать грязь внутри, а только сжать кровотечение и удержать края от лишней дрожи. Тело отозвалось теплом, слишком охотно, и я сразу убрал силу.
Не сейчас.
Не на грязных ранах.
Бок я зашивать наглухо не стал. Слишком грязная рванина, слишком много пыли и чужой духовной дряни после когтей Пустого; закрыть такое красиво и плотно значило бы запереть внутри всё, что потом начнёт гнить. Я только стянул пару участков там, где края расходились сильнее всего, остальное промыл и закрыл чистой тканью.
Бедро оказалось проще, чем я ожидал: длинная скользящая рана, неприятная, но без глубокой рванины. Там игла уже имела смысл: несколько стежков, повязка сверху — и можно идти, не превращая каждый шаг в отдельное проклятие. Плечо пришлось перевязать плотнее, грудь — оставить в покое, потому что ушибы лечатся временем, а не героическим ковырянием.
Хана появлялась у входа ещё дважды: первый раз принесла свежей воды, второй — чистую одежду, но внутрь не заходила и глаз не поднимала. Я не возражал. Чем меньше людей рядом с моими ранами, тем спокойнее.
Когда последняя повязка легла на место, я замер, опираясь ладонью о край корыта. Тело дрожало мелко и зло, как перегруженная машина, которую заставили ехать дальше после треска в шестернях.
Живой.
Пока это был лучший диагноз.
С одеждой вышло хуже.
Хана принесла свёрток и оставила у входа, не заходя внутрь. Я подождал, пока её шаги стихнут, развернул ткань и несколько секунд смотрел на добычу с тем спокойным отчаянием, с каким люди обычно смотрят на лекарство, которое точно поможет, но пить его всё равно не хочется.
Кимоно было чистым. Это уже делало его ценностью. На этом хорошие новости почти заканчивались. В плечах оно тянуло, в рукавах явно не знало, что делать с моими руками, а пояс пришлось затягивать так, чтобы вся конструкция хотя бы не пыталась немедленно сбежать вниз.
Сапог, разумеется, не было. С нормальной обувью у этого мира вообще намечались какие-то сложные личные отношения.
Я посмотрел на остатки прежней одежды, на воду, уже мутную от крови и грязи, потом на свои руки. Дрожь почти ушла. Почти. Свет вокруг кожи стал совсем слабым, тонким, как отблеск на металле перед закатом, но не погас.
Ладно.
Для первого дня после смерти я выглядел не самым позорным образом. Уже достижение.
У двери ждала Хана. Стоило мне выйти, как она тут же поклонилась, низко и поспешно.
— Еда готова, господин.
Вот это были лучшие слова за последние несколько часов.
Я кивнул и пошёл за ней.
До дома было несколько шагов. Двор за это время успел стать тише. У ворот уже не стояли двое охранников, слуги разошлись по своим делам — или сделали вид, что разошлись, — и никто не пытался изображать обычный вечер в приличном заведении.
— Мацура? — спросил я, не останавливаясь.
Хана вздрогнула, будто я назвал не человека, а болезнь.
— Ушёл, господин. Охранников забрал. Еду и воду не трогали. Слуг… тоже.
Ну вот и славно.
Значит, местный князёк решил не испытывать судьбу. И правильно сделал: после холма спорить со мной из-за пары охранников, нескольких мешков еды и права держать слуг за горло было бы не смелостью, а плохим пониманием причинно-следственных связей.
Внутри дом оказался именно таким, каким и обещал двор: не богатым по нормальным меркам, но вызывающе сытым по местным. Чистые циновки, низкий стол, закрытые сундуки у стены, глиняная лампа с ровным огоньком. Не дворец и даже не дом зажиточного горожанина, но после улицы, где люди привыкли считать щели в стенах разновидностью вентиляции, всё это смотрелось почти неприлично богато.
Еду поставили быстро. Рисовая каша, миска тушёных кореньев, немного солёной рыбы, вода и ещё одна маленькая плошка с чем-то тёмным и острым на запах. Я не стал уточнять состав. Сначала требовалось убедить тело, что его сегодня не собираются добивать окончательно.
Сел я осторожно, не из достоинства — просто если бы сел как обычно, бок мог высказать своё мнение вслух.
Хана осталась у стены. Руки сложены, голова опущена, взгляд в пол. В доме двигались ещё две женщины, но они старались делать это так тихо, будто любое лишнее шуршание могло стать преступлением.
Я взял первую миску.
После первого же глотка горячей каши организм окончательно вспомнил, что он большой, побитый, зашитый кое-где на живую нитку и почему-то всё ещё работающий. Вспомнил и потребовал продолжения.
Я не стал с ним спорить.