Страница 19 из 215
Для них в этот момент мир делился заново. С одной стороны оставались они сами: соседи, бандиты, дети, старики, люди с ножами, люди без ножей, все мелкие страхи и привычные беды Руконгая. С другой стороны был я — светящийся, раненый, злой, в порванной тоге, с Пустым перед собой. И эта линия проводилась не словами, а их глазами, дыханием и тем странным благоговением, которое поднялось в них раньше, чем они успели придумать ему имя.
Пустой попытался закричать ещё раз. Я не стал ждать, пока звук соберётся. Шагнул вперёд, ударил в нижнюю часть маски и сбил пасть в сторону. Крик сорвался хрипом. Следом — удар в грудь, ещё один в бок, короткий разворот и локоть по трещине. Пустой пятился. Уже не заманивал, не давил, не охотился. Просто пятился под ударами, не понимая, почему добыча не падает.
Я вдохнул глубже, и всё наконец сложилось окончательно. Не как великое озарение с небесным хором, а как правильно выставленная стойка после десятка неверных шагов. Тело не нужно было заставлять, душу — черпать ковшом, разум — дёргать за каждую нитку. Им нужен был общий ритм: тело держит форму, душа даёт силу, разум задаёт направление.
Я позволил рейрёку подняться из глубины, не мешая лишними командами. Средний слой пошёл сильным, но ровным потоком — не идеальным, не полностью послушным, но достаточным.
Золотое сияние разлилось по рукам, плечам, груди и волосам. Оно стало ярче, плотнее, ощутимее. Не мягкий свет свечи и не весёлое пламя костра, а сухой, чистый жар раскалённого металла. Пустой врезался в этот свет и закричал уже не как охотник, а как существо, которому больно.
Его плоть задымилась там, где касалась сияния. Лапы дрогнули, маска пошла новыми трещинами, чёрная мерзость под ней зашипела. Я шагнул вперёд. Пустой попытался ударить, но я видел начало движения раньше, чем лапа поднялась. Уход, подшаг, удар, ещё удар, ещё. Каждый — короткий, собранный, без лишней красоты.
Последний рывок вышел почти простым. Никаких красивых прыжков, героических поз и названий техники, которые потом стыдно произносить вслух. Я оказался перед ним, поймал момент, когда он провалился на повреждённую опору, и ударил в центр маски.
Кулак вошёл в белую поверхность, на миг всё замерло, а потом свет рванул наружу.
Пустой даже не успел нормально закричать. Маска вспыхнула трещинами, тело выгнулось, длинные конечности судорожно дёрнулись. Золотое сияние прошло через него, как огонь через сухую бумагу. Плоть начала осыпаться, плавиться, распадаться в серо-чёрную пыль, которую тут же выжигало светом. Через несколько секунд от Пустого остался только оборванный крик, а потом исчез и он.
Я стоял на сухом бугре над поселением, тяжело дышал и смотрел, как ветер растаскивает серую пыль. Внизу молчали люди. Не одна улица — почти всё поселение. Они смотрели из дверей, окон, из-за заборов, с крыш и узких проходов между домами.
И видели меня.
В крови, пыли, разорванной белой одежде и золотом сиянии, которое уже начало уходить. Яркость спадала медленно, как жар после вспышки, но свет не исчезал полностью. Он остался тонким ореолом вокруг плеч, волос и рук, слабым золотым дыханием на коже. Уже не тем светом, который выжигал Пустого, но достаточно заметным, чтобы люди продолжали смотреть и не могли отвести глаз.
Тело предъявило счёт сразу после того, как опасность закончилась. Бок ныл, плечо горело, грудь саднила, ноги дрожали от перенапряжения. Внутри всё ещё перекатывалась поднятая в бою рейрёку — горячая, тяжёлая, слишком послушная и оттого опасная.
Пустого больше не было. Осталась только пыль, медленно оседающая на землю, и тишина, которую я заметил не сразу.