Страница 20 из 215
Глава 5
Яркий свет начал спадать не сразу.
Сначала он ещё держался на руках и груди плотной золотой плёнкой, будто тело не понимало, что бой уже закончился. Потом сияние стало тише, мягче, ушло с кожи в тонкий ореол вокруг плеч, волос и пальцев.
Полностью оно не исчезло.
Я не знал, сколько это продлится и могу ли убрать ореол по желанию. После боя это была лишняя неизвестная: тело и так ныло от перегрузки, а теперь ещё продолжало светиться само по себе.
Я стоял на голой возвышенности у края поселения, дышал медленно и пытался понять, насколько сильно перегрузил тело. Пустого больше не было: на земле оседала серая пыль, ветер лениво тянул её вниз по склону, а почти всё поселение смотрело на меня так, будто я только что лично отменил конец света.
С одной стороны, примерно так оно для них и выглядело.
С другой — сейчас мне куда сильнее требовались вода, чистая ткань, крыша над головой и еда. Раны тянуло, ноги начинали дрожать, и я не сомневался: если в ближайшее время не найду место, где можно сесть, тело само уложит меня на землю. Еда, судя по настойчивому голоду, спорила за первое место, но пока её пришлось поставить после воды и перевязки.
Боль вернулась постепенно, зато уверенно: тянуло бок, жгло плечо, ныла грудь, отзывалось бедро на каждом шаге. В целом набор был понятный: рваные раны, ушибы, перегрузка мышц и последствия слишком резкого расхода рейрёку. Я ещё плохо понимал, как это тело держит духовную силу, но уже чувствовал: в бою я слишком быстро поднял поток, слишком грубо прогнал его через мышцы и теперь организм требовал плату за такую щедрость.
Для первого дня после попадания график вышел плотный.
Я опустил руку и сделал шаг вниз по склону. Нога дрогнула, но выдержала. Хорошо: падать будем не сразу, а с достоинством и, возможно, уже под крышей.
Внизу люди начали приходить в движение.
Сначала один мужчина у стены попытался подняться и снова сел, потому что ноги его не держали. Потом женщина с ребёнком, та самая, которую Пустой едва не сожрал в начале боя, прижала мальчишку к себе и заплакала так тихо, будто боялась нарушить тишину. Где-то в стороне кто-то шептал молитву — негромко, неуверенно, скорее по привычке, давно забытой и вдруг вернувшейся сама собой.
Когда я сделал ещё несколько шагов, люди начали опускаться на колени.
Не все сразу и не одинаково. Кто-то просто сгибался, не понимая, что делает. Кто-то падал тяжело, как после долгого бега. Кто-то кланялся так низко, насколько позволяло дрожащее тело. У одного старика пальцы вцепились в край старого кимоно; он смотрел на ореол вокруг моих плеч и плакал без звука, даже не пытаясь стереть слёзы. Рядом с ним старая женщина закрывала рот ладонью и повторяла что-то короткое, сбивчивое, похожее то ли на благодарность, то ли на просьбу.
И это уже не было простым страхом. Страх никуда не делся: перед ними стоял окровавленный человек, только что разорвавший Пустого голыми руками, и от этого спасение выглядело почти так же страшно, как сама опасность. Но за страхом проступало другое: люди смотрели так, будто вместе с ужасом из них вынули что-то тяжёлое, старое и давно привычное. Кто-то плакал от облегчения, кто-то тянулся взглядом к ореолу, кто-то просто сидел в пыли и не мог отвести глаз.
Мой свет не просто убрал давление Пустого. Он задел в них место, которое в Руконгае обычно стараются не трогать, потому что там давно всё пересохло.
Сильнее всего это било по старикам. Молодые цеплялись за происходящее взглядом, в котором ужас мешался с надеждой; дети замерли с открытыми ртами, а местные крепкие ребята вдруг стали настороженными и тихими, словно впервые поняли, что их сила здесь больше ничего не решает. Старикам же будто на миг вернули не молодость и не силы, а само чувство, что мир может быть не только грязной дорогой от одной беды к другой.
Пусть молятся, если им так легче. Сейчас это было не моей проблемой.
Мне был нужен не шум вокруг и не благодарности, а человек, который сможет ответить на пару простых вопросов и не упадёт в обморок посреди разговора.
Я оглядел улицу и остановил взгляд на тощем мальчишке в грязном кимоно. Волосы у него торчали во все стороны, лицо было перепачкано пылью, а стоял он ниже по склону так, будто из последних сил пытался не упасть и не опуститься на колени вместе со всеми.
Глаза у него были живые. Напуганные, да, но не пустые.
Подойдёт.
Я указал на него пальцем.
— Ты. Подойди.
Мальчишка вздрогнул. Женщина рядом с ним дёрнулась, будто хотела удержать его за рукав, но тут же убрала руку. Вокруг стало ещё тише. Несколько человек склонились ниже, один мужчина быстро приложил ладонь ко лбу и пробормотал что-то невнятное.
Мальчишка сделал шаг, потом второй. Чем ближе он подходил, тем сильнее у него дрожали губы, но он всё-таки дошёл и поклонился почти до земли.
— Как зовут? — спросил я.
Он сглотнул.
— С-Сэйта, господин.
— Сэйта, — повторил я. — Где здесь самый приличный дом? Такой, чтобы была вода, крыша без дыр и место, где можно обмыться.
Он поднял голову совсем чуть-чуть, посмотрел куда-то мне в грудь и тут же отвёл взгляд.
— У Мацуры-сама, господин.
— Кто такой этот Мацура?
Сэйта моргнул, будто вопрос был странным сам по себе.
— Мацура-сама? Он самый уважаемый человек здесь, господин. Дом у него большой. Люди есть. Вода… еда.
Понятно. «Уважаемый человек» в таких местах обычно означало не добродетель, а то, что у человека хватает людей, оружия и наглости, чтобы остальные называли его уважаемым.
— И чем он заслужил такое уважение?
Сэйта на секунду задумался — не потому, что не знал ответа, а потому что для местных это, похоже, было само собой разумеющимся.
— Он сильный, господин. И люди у него сильные. Если кто должен — заберут. Если кто спорит — тоже заберут. Иногда еду, иногда вещи. Иногда дом.
— А если человек не отдаёт?
Мальчишка помолчал и посмотрел в сторону, где у стены сидели несколько жителей.
— В лучшем случае бьют и выгоняют, господин. Как Мацура-сама скажет.