Страница 18 из 215
Ответный удар пришёлся ему под нижний край маски: не сильнейший, не решающий, зато проверочный. Я хотел понять плотность, отклик, болевые точки, реакцию на рейрёку. Маска глухо стукнула под кулаком, тварь дёрнула головой и сразу ударила другой лапой. Быстро, быстрее, чем выглядело со стороны.
Я ушёл назад, но намеренно оставил ему ощущение, что он почти достал. Пустые глазницы ничего не выражали, зато тело сказало достаточно: он повёлся. Голод любит близкую добычу. Если чуть-чуть дать ему почувствовать успех, он полезет глубже.
Так и вышло.
Пустой навалился серией ударов, и я отступал вверх по улице, не просто уходя, а собирая его ритм: широкий замах после короткого рывка, пауза на развороте левой лапы, провал корпуса при попытке схватить, слабая устойчивость на задней конечности после прыжка. Он был силён, быстр и опасен, но очень прямолинеен.
Через несколько обменов тело начало попадать в нужный темп. Не идеально, но достаточно, чтобы бой перестал быть лотереей с моими рёбрами в качестве ставки.
Пустой бросился вперёд, пытаясь прижать меня к стене дома. Я дождался последнего шага, ушёл не назад, а внутрь и в сторону, под его лапу, и ударил основанием ладони в сустав. Не туда, где крепче, а туда, где движение уже взяло на себя вес. Лапа подломилась, тварь провалилась ниже, а мой следующий удар вошёл ей в бок.
Не кулаком отдельно — всем телом через кулак.
Пустого впервые отбросило по-настоящему. Он проехал по земле, вспарывая пыль длинными конечностями, и врезался в стену дома на верхней окраине. Доски треснули, внутри кто-то завизжал.
— Дома жалко, — выдохнул я и сам удивился этой мысли. Если во время драки с монстром я уже думаю о сохранности инфраструктуры, значит, нервная система вернулась в рабочее состояние.
Пустой поднялся медленнее. На маске появилась трещина. Не от одного удара — от всего сразу: камня, столкновений, давления и, возможно, от того, что моя рейрёку действовала на него не так, как обычная грубая сила. Он зарычал низко и злобно, уже без прежней уверенности.
Вот теперь бой начал становиться моим.
Я сделал шаг вперёд и заметил свет.
Сначала решил, что показалось. Кожа на руках едва заметно светилась, будто под ней тлели золотые угли. Воздух вокруг пальцев дрожал, пыль у ног медленно расходилась в стороны. Это не было кидо, не было техникой и уж точно не было шикаем. Скорее тело, душа и разум на пару секунд перестали спорить, кто главный, и сработали вместе. Излишек силы не расплескался в стороны грязной волной, а вышел светом.
— О как, — тихо сказал я. — Это уже интересно.
Пустой отшатнулся. Совсем немного, но я увидел. Свет ему не нравился не потому, что был ярким: он причинял боль. На груди твари, там, куда пришёлся мой удар, плоть потемнела и начала пузыриться, будто её обожгли кислотой.
И в тот же миг изменилось поселение.
Я не сразу понял, что именно произошло. Просто тишина перестала быть мёртвой. Внизу кто-то резко вдохнул, кто-то всхлипнул, кто-то поднял голову. Давление Пустого, которое держало людей в пыли и не давало им даже закричать, будто сорвали с улиц одним движением. Не весь страх исчез — страх остался, куда ему деться, когда рядом голодная белая тварь. Но тот липкий ужас, который прибивал к земле и глушил волю, начал исчезать почти сразу, стоило свету выйти из моего тела.
Люди смотрели наверх уже не просто на бой и не просто на чужака, который почему-то ещё жив. Они смотрели на свет, и в этих взглядах появлялось что-то такое, от чего мне стало не по себе сильнее, чем от очередного удара. Страх смешивался с облегчением, облегчение — с тихим, почти детским изумлением. Они не понимали, что видят, но души, кажется, поняли раньше голов.
Потом Пустой бросился снова, и размышлять о чужих религиозных переживаниях стало некогда.
Теперь он уже не был равным противником даже на уровне опасной неизвестности. Тело попало в ритм, рейрёку легла ровнее, а его прямолинейность стала слишком заметной. Он всё ещё мог убить, если дать ему попасть чисто, но это «если» быстро уходило всё дальше от реальности.
Пустой ударил сверху. Я сместился на полшага, пропуская лапу мимо плеча, и ударил в открывшийся бок. Свет вспыхнул на костяшках. Плоть зашипела, тварь взвыла и тут же попыталась достать меня второй лапой. Я уже ждал этого: поднырнул, развернулся и вбил локоть в основание конечности. Сустав хрустнул не как кость, а как что-то духовное, плотное и неправильное. Лапа повисла хуже, чем раньше.
Пустой взревел и попытался раздавить меня массой. Я отступил ровно настолько, чтобы он промахнулся, потом вошёл обратно в его движение. Колено под опору, ладонь в маску, удар плечом в грудь. Он провалился, потерял устойчивость, а я добавил короткий удар в трещину на маске.
Трещина разошлась шире.
Больше он почти не попадал. Царапал, задевал, вынуждал двигаться быстрее, чем хотелось повреждённому боку, но уже не вёл бой. Я давал шаг, чтобы забрать два, оставлял открытую линию, чтобы наказать за рывок, и бил не туда, где было удобнее, а туда, где тварь не успевала перенести вес. Силы, скорости и злости ему хватало, но передо мной был не человек, который впервые вышел на драку, а голодный зверь, слишком привыкший, что добыча падает от одного крика.
А добычей я не был давно.
Пустой дёрнулся влево, пытаясь обойти меня и рвануть вниз, к людям. Я перехватил его на первом же шаге. Удар в бок остановил разворот, второй — в маску — вернул внимание ко мне, третий, снизу, подбросил голову. Свет на руках стал ярче, и каждый удар оставлял на его плоти тёмные, дымящиеся пятна.
Внизу люди ахнули почти разом. Я краем глаза видел, как кто-то поднимается на колени, как женщина с ребёнком перестаёт пятиться, как старик у стены закрывает лицо руками и плачет, а рядом с ним девчонка впервые за всё это время судорожно втягивает воздух. Давление Пустого исчезло для них почти полностью. Его крик ещё был страшен, но уже не мог раздавить их так, как раньше, потому что мой свет стоял между ним и их душами.
Это было важнее, чем я успел тогда понять.