Последний

Глава 39. Решение

Рассвет над южным обрывом вставал серый, размытый речным туманом. Холодная водяная пыль летела под тесовый навес Дашкиной избы, оседала на сосновых плахах у порога мелкими скользкими каплями. Медный провод, валявшийся на верстаке у стены, позеленел от постоянной сырости и неприятно лип к пальцам кислой окисью. В воздухе стоял тяжелый, сырой дух мокрого известняка, сосновой щепы и болотного дегтя. Я сидел на сосновой плахе в дальнем углу мастерской, неторопливо раскладывая по ячейкам деревянного ящика свой рабочий инструмент. Мелкие личные напильники, тиски с винтовым зажимом и мотки проволоки занимали свои места в пазах. Я выложил на сухую доску пять серебряных монет, заработанных вчера на рынке за коловороты и пружинные ножницы. Металл был холодным, тускло отсвечивал в полумраке дровяника. Я стал прикидывать цифры. Обучение одного человека требует три тысячи килокалорий в сутки в течение тридцати дней. Девяносто тысяч килокалорий за полный цикл. Чтобы обучаемый перестроил сухожилия, научился держать баланс на скользкой глине и не сдыхал от холода на часах, его тело требовалось регулярно снабжать белком и жирами.

Без еды этот процесс не пошел бы. Каждый новый рот в нашем подвале — это не просто лишний боец, а постоянные расходы. Придется выменивать на рынке больше ячменя и свиного жира, иначе сил у парней на тренировки не хватит.

Я взял обгорелую сосновую лучину и принялся чертить прямо на светлой липовой доске, которую нашел в дровянике. Угольная пыль сыпалась на желтые годовые кольца древесины, забивалась под ногти. Рисунок не походил ни на герб Рода, ни на параграфы воинского устава.

Я не думал создавать новый Великий Род. Их уклад слишком тяжел. Всё держится на одном хозяине — убери его, и вся община валится в грязь, как мокрый тес. Это как заклинившая водяная мельница со слишком тяжелыми дубовыми шестернями: если колесо встало, трение мигом сожжет деревянные зубья дотла. Слишком много тяжести.

С войском тоже связываться глупо. Солдаты жрут мешками, требуют припасов и сразу привлекут внимание воевод Долгоруких.

Я чертил то, что на моем языке называлось архитектурой автономной группы с распределенной ответственностью. Схема простая: каждое звено живет само по себе, без приказов сверху. Если Долгорукие накроют один подвал, остальные узлы цепи продолжат работу. Одиночное звено должно иметь свой зазор, свои припасы и свои вести.

Для этого требовалось жестко поделить задачи между людьми.

Мирона я планировал сделать начальником безопасности будущего лагеря. Сквозь щель в дверях видно было, как он не торопясь обтирает засаленной тряпкой стальное плечо арбалета. Срез на каленом металле затвора тускло блестел под слоем дегтя. Мирон всю жизнь провел в порту, знал повадки уличных воров, привычки капралов и слепые зоны у соляных складов.

Он знал, где стража берет взятки рыбой, а где прирежут за медный грош. Мирон читал причалы с ходу. Он сможет караулить проулки, ставить растяжки с колокольчиками и держать периметр. Голень у него подсохла, кость держалась крепко, через неделю он пойдет сам, без костылей. Селивану я готовил другое место. Его дело книги и монеты. Я подозвал его к столу. Тот подошел робко, прижимая к животу деревянный ящичек с роговыми чернильницами.

Угольный огрызок оставил на сухом тесе три черты с перекрёстным срезом.

— Имена из книги убрать, Селиван. Вместо них — этот знак, сдвиг на три полосы. Заберут Вяземские тетрадь — найдут никчемную пачкотню.

Он наклонился к доске, суетливо застёгивая засаленный ворот кафтана. Протёртое на локтях сукно трещало, в рукава по самые запястья въелась синяя тушь.

— В управе нас учили шифрам, но от этого знака дьяк чокнется.

— Писцы на портовых весах — тоже твоя часть. Они учитывают руду Оболенских и смены на шлюзах. Вытащишь из них выписки за пару полушек.

Селиван сжал перо, скребанул остриём по ногтю и коротко кивнул. Он уже прикидывал в уме, кого из бывших сослуживцев в портовой управе или у дровяных складов можно прикормить мелким серебром.

С ролью Дашки и Митьки я определюсь позже, когда малец покажет свои физические пределы на тренировках. Дашка уже выполняла роль медика и закупщика трав, ее изба была идеальным прикрытием, в силовую схему ее встраивать не имело смысла. Митька пришел к дровянику на самом рассвете, как и обещал. Тяжёлый колун в его руках был бережно завёрнут в кусок сухой рогожи. Сам Митька стоял у плетня, шмыгая носом от сырости и переминаясь с ноги на ногу в рваных сапогах.

Учить его ножевому бою смысла не было: скорость отклика низкая, любой опытный противник срежет его на первом движении. Я заставил его таскать сырой сосновый кряж по скользкому глиняному склону. Дерево напиталось речной водой, отяжелело и выскальзывало из пальцев из-за болотного ила.

— Перенеси вес на пятки, — я смотрел на него с бровки обрыва. — Зафиксируй таз. Нагрузка должна идти на кости бёдер и колена, а не на поясницу. Согнёшь хребет — спина откажет через двадцать минут. Привыкай держать баланс.

Митька спотыкался, трижды валился лицом в суглинок, но молча поднимался, снова подхватывал скользкий кряж обеими руками и пёр вверх. Сырая глина на сапогах нарастала пластами, утяжеляя ноги с каждым шагом.

На ладонях лопались водянистые мозоли, сукровица мешалась с рыжей грязью, но парень молчал — только в груди свистело при каждом выдохе. До пристроя он дошёл на пределе, подтягивая ноги за счёт бёдер.

В углу его колотил крупный мышечный озноб. Он забился в солому, сжавшись в комок, чтобы унять дрожь в суставах.

Я поставил на кирпичи перед ним глиняную миску — горячая конина, разваренный горох, густой топлёный жир. Парень схватил ложку, давясь паром. Руки ходили ходуном, железо со звоном билось о глину, а жирные капли летели на холщовые штаны. В печурке трещали сосновые лучины, выгоняя сырость из угла. Через десять минут кожа на его скулах потемнела от притока крови.

— Завтра ты можешь уйти, — сказал я. — Савелий занят шлюзами Долгоруких, караулить тебя некому. Но если останешься — твоя воля кончится. Твое тело пойдет в мое дело. И легкой работы не будет, придется терпеть усталость каждый день.

Митька облизал деревянную ложку, опустил пустую миску на солому и поглядел на меня. Рукав кафтана прошёлся по его губам, сдирая с подбородка жир. Парень поднялся с соломы, оперся о бревенчатую стену и выпрямил спину.

— Я останусь, — просипел он, не отводя глаз. — К Вяземским возврата нет. Буду качать мехи, таскать тес. Что скажешь — то и сделаю.