Последний

Первое направление — ручные разрывные гранаты для обороны базы. За основу логично взять обычную тонкостенную глиняную крынку или керамический кувшин из-под мази. Сухой обожженный черепок при подрыве изнутри дает идеальную, очень кучную россыпь мелкокалиберных острых осколков. На дно глиняной крынки идет пороховая мякоть — селитра, сера и мелкий уголь, та же засыпка, что я отмерял для фугасов. Сверху — рубленый свинец, гвозди и чугунная стружка. В сырости обычный фитиль тухнет, так что запал ставлю тёрочный. В горловину встаёт медная гильза со спичечным составом, внутрь — каленый зазубренный штырь на кольце. Дёрнул кольцо — металл скребет серу, искра с ходу бьет в порох. Холщовый замедлитель даст пару секунд на бросок. С такой штукой Селиван один удержит в овраге строй тяжелых щитоносцев.

Следом шло пневматическое ружье для тихой работы. Насос собирается из латунной гильзы и кожаного поршня в сале. Воздух идет в медный баллон под стволом. Десяток движений рычагом — и в накопителе встают тридцать-сорок атмосфер.

Подпружиненный клапан ударного типа при сбросе выталкивает латунный дротик из латунного ствола на двадцать-двадцать пять метров абсолютно без хлопка, вспышки и дыма. А если смазать трехгранное острие дротика концентрированным выжимом из болотных травок противнику для летального исхода хватит даже легкой царапины в предплечье.

Третье направление вспомогательное химическое средство: светошумовые и дымовые шашки. Плотно запрессованная смесь селитры, сахара и измельченного угля в берестяной гильзе при сгорании дает густой, удушливый сизый дым, мгновенно перекрывающий видимость в узком дворе или коридоре. Если добавить в эту смесь магниевую крошку, напил с дефектных ступиц повозок и немного серы, шашка при срабатывании дает слепящую, высокотемпературную вспышку и резкий хлопающий звук. В условиях полной темноты или полумрака подвалов это мгновенно дезориентирует противника, выжигая сетчатку глаз на двадцать-тридцать секунд, и позволяет людям «Стаи» мгновенно отступить под прикрытием дыма, компенсируя нехватку мышечной массы и скорости.

Я всматривался в эскизы, вычерчивая ногтем линии на промасленной бумаге, но глухие, ритмичные удары колуна со двора продолжали сбивать мне настрой. Я снова остановился. Кого я пытался обмануть этим математическим анализом? При чем тут на самом деле скорость нейронных синапсов Митьки? При чем тут его мышечный предел или плотность сухожилий? Чтобы бросить глиняный горшок с терочным запалом под ноги нападающим или дернуть бечевку растяжки в темноте подворотни, не нужны сверхчеловеческие рефлексы. С подобной задачей справится и подросток, и калека — достаточно забить базовый алгоритм до автоматизма.

За этим расчётом стоял промороженный титановый куб планетоида-тюрьмы: сорок герц гула регенератора, нержавейка панелей, сухой стук манипуляторов. Там одиночество являлось рабочей нормой выживания. Никаких чужих сбоев, никакой ответственности за чужой износ — только предсказуемый металл и законы механики. Ни чужих соплей, ни сукровицы на настиле. Но на затопленных дождём улицах эта схема давала сбой. Одиночку здесь пережёвывают быстро — патруль за патрулём, пока не кончится ресурс.

Чтобы удержать этот сектор, чтобы построить полноценную оборону базы, нужна группа. Нужна Стая. А группу невозможно собрать и удержать без принятия ответственности за тех, кого ты в нее берешь. За их ошибки, за их слабости, за их жизнь и смерть. Я отказал Митьке не из-за его суставов, медленных мышц или плохой физики. Я просто струсил. Я испугался, что его возможная смерть или увечье в процессе моих жестких тренировок станут моим личным, неустранимым сбоем в расчетах.

Испугался снова пустить кого-то в свой внутренний периметр и почувствовать боль, когда этот биологический объект прекратит функционировать. Я поднялся с сосновой лавки, одним движением сгреб листы с чертежами в плотный ком и сунул их глубоко под тяжелую плаху. Во дворе секла ледяная водяная морось. Митька все так же торчал у колоды. Его пальцы окончательно посинели от холода, мокрый кафтан лип к лопаткам, но он с глухим, сухим сопением раз за разом вогнал каленое железо в один и тот же вязкий сосновый сук. Я вышел из-под навеса и подошел к нему вплотную.

— Брось топор, сказал я ровным, сухим голосом. Железо искрошишь.

Парень замер, тяжело и прерывисто дыша через нос. С намокшего козырька его картуза прямо на засаленный воротник капала мутная дождевая вода. Глаз он не поднимал, ожидая, что я сейчас просто прогоню его прочь со двора.

— Ты бьешь в самый центр сука, — я без усилия выдрал топорище из его закоченевших, сбитых до мяса пальцев. — Там волокно имеет максимальную плотность. Так ты только сжигаешь энергию и тупишь кромку. Удар надо вести по касательной, в зазор между кольцами — там волокно сдаётся сразу.

Я перехватил мокрую рукоять ближе к комлю, чуть сдал бедром и сбросил железо по короткой дуге. Колун ахнул, и сосновый чурбан с треском развалился надвое.

Я вложил топор обратно в его заскорузлые пальцы.

— На рассвете у дверей. Начнёшь с чурбанов. Пока не научишься не жечь силу впустую, к нормальной работе не подпущу.

Митька мёртвой хваткой впился в топорище, сжав зубы.

— Спасибо, мастер… — сипло выдохнул он.

Я повернулся и ушёл в пристрой. В глубоком кармане кафтана пальцы сами нащупали холодную сталь. Пульс вернулся в норму.