Последний

Я чиркнул капсюлем о сталь бригантины командира и бросил вспыхнувшую бумагу под ноги копейщикам. Яркая вспышка — пф-бум! Сноп пламени и серный дым ударили воинам в забрала.

Копейщики шарахнулись назад, заслоняя глаза рукавицами, и их строй окончательно рухнул. Прыгнув сквозь дым, я сбил командира с ног ударом плеча и выскочил за мостовые ежи.

Семнадцать секунд работы на пределе — мой физиологический максимум. Расход за бой вырос до тысячи пятисот килокалорий, опустошив запасы гликогена до нуля.

Едва я перевалил через каменный вал за мостом и заскочил в камыши, как накрыл коллапс. Перебрал полсекунды в ускорении.

Девяносто секунд полного мышечного паралича.

Ноги подкосились на суглинке, мышцы остыли ледяным пластом, а зрение сузилось в чёрную точку. Я рухнул лицом в мокрую осоку у самой воды, не в силах сжать пальцы на рукояти ножа.

Сердце отбивало редкие, судорожные удары, температура тела рухнула до тридцати трех градусов, а по коже катился ледяной пот. Девяносто секунд абсолютной беспомощности. Если бы командир Долгоруких или хотя бы один из его арбалетчиков преодолел дымовую завесу и прошел за мной двадцать метров в камыши, он мог бы заковать меня в бронзовые кандалы без малейшего сопротивления с моей стороны. Но Долгорукие не пошли в камыши. Их командир, поднявшись с земли и вытерев сажу с лица, оценил потерю шестерых воинов за семнадцать секунд, взвесил неизвестный характер пороховых вспышек и отдал сухой, дисциплинированный приказ к отступлению за речной рубеж для перегруппировки. Мирон с Селиваном, дежурившие в камышах с резервным арбалетом, подхватили мое обмякшее тело под мышки и волоком утащили в глубину заброшенной лесопилки. На девяносто первой секунде коллапс отпустил. Чувствительность медленно вернулась в пальцы рук, дыхание со свистом пробило заблокированную грудную клетку, а сердце встало на ровные семьдесят ударов.

Я сидел в камышах, опершись спиной о сырую дубовую сваю, и мелкими глотками пил горячий, жирный навар из конины, который Мирон вливал мне из деревянной кружки. Каждая ложка растопленного жира возвращала клеткам сырье для восстановления.

Но в моем мозге не было радости от успешного прорыва заставы. Это даже нельзя было назвать прорывом — так, взаимная демонстрация возможностей.

Впервые с момента пребывания в этом мире я почувствовал настоящую, глубокую системную тревогу. Я выжил и пробил заслон на мосту не потому, что был сильнее или умнее. Я выжил только потому, что выжал свой организм на сто десять процентов, сжег весь калорийный запас и вышел из боя на грани полной физиологической смерти.

Армия Долгоруких продемонстрировала мне совершенно иной уровень угрозы. Их воинов нельзя было напугать подрезанием жил, как костоломов Вяземских, или ослепить пороховой вспышкой, как ищеек Оболенских. Увидев аномальную скорость и невидимое оружие, Долгорукие не паниковали и не бежали. Они просто отступили на дистанцию, пересчитали параметры моих атак, выявили временной лимит моих вспышек и пошли перестраивать свою дисциплинированную войсковую машину под мои возможности.

Меня нельзя было победить в сухом одиночном бою отдельным воином или магом. Но меня можно было легко победить, запереть и уничтожить холодной, системной, непрерывной войсковой машиной, которая не берет паузы на эмоциональный страх и располагает бесконечными людскими ресурсами.

Я допил жирный бульон, вытер губы рукавом намокшего кафтана и проверил ход стальной рессоры на арбалете. Одиночное выживание исчерпало себя полностью. Если мы не построим свою собственную дисциплинированную и обученную систему, армия Долгоруких сотрет нас в порошок при следующем сжатии кольца.