Последний

Мирон с криком бросился ко мне через всю бытовку, подхватывая за подмышки. Селиван отшатнулся к печи, онемев от страха и уронив железную кочергу на угли. Кочерга звякнула о раскаленные камни, подняв сноп мелких искр. Я валился на бок, уткнувшись щекой в белую известковую пыль пола. Лицо горело, под кожей выступали бурые пятна, с посиневших губ густо текла липкая слюна, а все тело сотрясал мелкий непрерывный спазм.

Дашка грохнулась на колени рядом, рывком развернула меня и ткнула двумя пальцами в жилу на шее. И сразу отдернула руку, будто в печную заслонку ткнулась.

— Горит, — выдохнула знахарка. Её обычно сухие, неживые глаза дико округлились. — Он изнутри пылает! А пульс молотит, аж грудь трещит!

Она с треском сдернула ворот моего кафтана и въелась взглядом в шею. Под самым ухом темнела сухая бурая точка с запекшейся корочкой.

— Черный яд! — у неё впервые сорвался голос. — Болиголов на гадючьей желчи. Оболенские этой дрянью секачей валят!

Дашка сунула два пальца мне в рот, нажала на корень языка. Попытался рвануться — челюсти сжало намертво. Дашка быстро выдернула пальцы из моего рта, глянула в глотку. Отёка нет, значит, продышусь. — Мирон, кипяток! Горячую неси, не студёную! И уголь толчёный из-под печки!

Мирон сиганул к котлу. А Селиван так и остался липнуть к сушильным щитам, только глазами хлопал: — Что с ним?! Что делается-то?!

Дашка гаркнула через плечо: — Кочергу от заслонки оттащи, дурачина! Спалишь всё!

Тот сдуру цапнул горячее железо голыми пальцами, зашипел, взвизгнул и швырнул его на пол.

Знахарка с треском рванула ворот кафтана и ухом припала мне к рёбрам. — Стук бьёт бешеный. В лёгких чисто. А вот печёнку будто огнём выжигает! — Она вскинула глаза на Мирона: — Давай уголь! Живее!

Мирон ухватил меня за плечи, потянул вверх — куда там. Тело словно к плитам приросло, тяжёлое, чугунное. Пальцы у него только соскальзывали с мокрого от пота сукна.

— У него пена! Пена изо рта пошла! — запричитал Селиван и в панике вцепился Дашке в локоть. — Суй ему уголь! Сделай что-нибудь!

— Какой к чертям уголь?! — Она наотмашь сбросила его руку. — Кровь закипает! Любой другой давно бы ноги протянул, а этот всё держится, качает сердце! Дрянь уже в печень ушла, её оттуда никакой травой не выскребешь!

Их ругань я слышал будто с самого дна омута. Звуки мутнели, гасли. Потолок поплыл, рожа Мирона и белые глаза Дашки расплылись невнятными пятнами. А потом весь свет сошёлся в крошечную тёмную точку. Сердце споткнулось раз, другой, грудь сжало мёртвой судорогой — воздух всё, больше не входил. Силы сгорели до капли.

Уже перед самым провалом я успел разглядеть Мирона. Он стоял, судорожно сжимая глиняную кружку. Руки ходили ходуном, чёрная труха сыпалась на известняк, а он в ужасе не понимал, как сухой порошок запихать в неживой рот.

«Водой… водой разболтай…» — хотел крикнуть я, но язык лежал во рту сухим куском дерева.

И я провалился в тьму.