Последний

Бетонный бокс в планетоиде-тюрьме. Моя камера, где всегда стоял ледяной холод, а под голыми ступнями хрустела изморозь. Там не было никаких Великих Родов и нелепых законов, там царила чистая оптимизация биологического материала. Стены камеры были из гладкой неокрашенной стали, на ней виднелись мелкие царапины. Каждые несколько дней автоматика запускала процедуру контроля. «Проверка на выживание». Так автоматическая система называла наши ежедневные испытания. Роботы просто перекрывали подачу кислорода в камере на три минуты или опускали температуру до минус двадцати, чтобы замерить скорость адаптации наших легких и кожи. Никто не жаловался на несправедливость, все просто молча сжимали зубы и выживали на пределе биологических лимитов расы. Если ты не мог приспособиться — твоё тело отправлялось в утилизатор ресурсов. Всё просто и логично. Никаких поклонов и приписок к хозяевам.

Воспоминание отозвалось резким, колющим ударом в затылке. Ровно две секунды резкой фантомной боли, словно стальная игла медицинского автомата снова вошла под череп. Я замер, дыхание перехватило, а зрачки сузились в крошечные черные точки. Лицо онемело, а зубы свело судорогой.

Боль прошла так же быстро, как и началась. Я выдохнул сквозь зубы.

Мирон испуганно уставился на меня. Мой внезапный ступор явно напугал его. Он завертел головой, заозирался по сторонам и судорожно ухватился за мой суконный рукав. Глиняная чашка выскользнула из его пальцев, грохнулась о земляной пол и разлетелась на крупные черепки. Остатки горького темного отвара залили солому и быстро впитались в суглинок.

— Эшер! — зашептал он со слезами на глазах, его затрясло. — Нам конец! Вяземские пришлют за нами своих профессиональных убийц, Оболенские начнут охотиться за твоей кровью. Мы теперь ходячие трупы, нас живьем закопают в медных рудниках! Смерть на пороге! Нас некому защитить, у нас нет покровителей!

Я посмотрел на то, как дрожат его губы, прикинул сроки и методы возможного нападения и ответил сухо:

— Статус обновлен. Параметры угрозы стабильны. Сделай вдох.

Мирон поперхнулся воздухом, замолчал и удивленно захлопал ресницами. Мой ледяной тон подействовал на него лучше любого успокоительного лекарства. Он медленно отпустил мой рукав, вытер лоб засаленной ладонью и глубоко вздохнул, чтобы успокоить сердечный ритм.

Я должен был понять структуру этой системы до конца. Любое феодальное устройство имеет свои уязвимые места. Если Вяземские — это доминирующий силовой узел в этих кварталах, то у них должна быть своя системная уязвимость.

— С чего Вяземские за тобой так гоняются? — спросил я. — Из-за чего весь сыр-бор?

Мирон втянул голову в плечи и принялся судорожно ковырять пальцем прелую солому, выбивая из нее пыль.

— Засек я кое-что… — сипло выдавил он. — Я про баржу с зерном уже говорил, но на мостках мы вдвоем стояли. Я у платформы, а Селиван, писарь ихний, черную тетрадь вел.

— Выкладывай всё. До мелочей.

Тот сглотнул и сбился на заговорщицкий шепот:

— Селиван туда вбивал настоящий вес серой руды — ее под овсом тайно таскали. Вяземские этот тяжелый шлам у Оболенских с рудников воруют да на тайных кузнях плавят, чтоб царю пошлину не платить. Из той руды куется оружие для их собственных костоломов. И писарь ту тетрадь сцапал аккурат перед тем, как стража пирс облепила. Он спрятал её в деревянный ларец и сбежал.

Это был серьезный системный сбой. Вяземские воровали металл у другого Великого Рода, нарушали имперский закон и баланс сил. Черная книга Селивана была прямым доказательством их преступления. Если эта информация попадет к Оболенским или имперским дознавателям, Род Вяземских понесет колоссальные убытки, а их приказчиков просто казнят. Вот почему они так яростно убирали всех свидетелей.

Я посмотрел на Мирона:

— Где сейчас этот Селиван? — спросил я. — Он жив?

Мирон затравленно кивнул:

— Жив. Он прячется на самой окраине, в заброшенной бондарной мастерской у старого соляного склада. В заброшенной бондарной кругом валяются гнилые обручи да сосновые клепки — укрытие идеальное. Там Селиван и засел: выжидает, пока на реке утихнет суета, чтобы дать дёру на юг вместе с книгой. Единственный человек, кто способен отмыть нас от обвинений и сдернуть с петли.

Дорогу к мастерской я запомнил. Селиван оставался единственной зацепкой, и хотя весь расклад усложнился, впереди появился четкий ориентир.

Я встал, поправил порты и привычно проверил пальцами холодный набалдашник ножа в кармане:

— Придет Дашка — сразу уводи ее в сарай, возле которого тебя скрутили. Меняем лежку.

Главное — опередить костоломов Вяземских, пока те не сели писарю на хвост.