Последний

Сделав шаг наружу, я сощурился — сетчатку мгновенно ожгло прямым солнцем. Зрачки сжались до предела. Судя по спектральному составу, ультрафиолетовый индекс не превышал трёх целых двух десятых; местная газовая оболочка оказалась достаточно плотной, чтобы гасить жёсткую радиацию звезды.

Я стоял на небольшом пригорке, зажатый в узком коридоре между двумя глухими стенами из обожжённого красного кирпича, соединённых комковатым известковым раствором.

С этой точки отлично просматривался расстилавшийся внизу город. Мой аналитический отдел мозга автоматически принялся обрабатывать поступающие визуальные данные, с высокой точностью фиксируя каждую деталь.

Бросалось в глаза хаотичное планирование: никакой ортогональной застройки здесь и в помине не было. Дома теснились друг к другу без всякой видимой системы, причём строили их в основном из обычного дерева, серого известняка и неровного кирпича. Высота зданий редко превышала три яруса, а крыши были покрыты либо тёмной глиняной черепицей, либо той же полусгнившей соломой. Никаких больших окон — проёмы оставались узкими, щелевидными. Вместо нормальных стёкол в них виднелись либо куски мутного силикатного сплава с характерным зеленоватым отливом железистых примесей, либо натянутые, пожелтевшие органические пузыри, вырезанные из внутренностей крупных животных.

Энергетической инфраструктуры тоже не наблюдалось: ни опор высоковольтных линий, ни подстанций, ни кабельных распределителей. Единственными источниками тепла и света здесь служило обычное сжигание твёрдого топлива. Из сотен кирпичных дымоходов валил густой серый и чёрный дым, принося с собой тяжёлый запах угля и хвойных дров, так что в воздухе висела постоянная взвесь мелкой угольной сажи и пепла. Дорожное покрытие под стать всему остальному — грубая, разбитая брусчатка, то и дело переходящая в грязное месиво. Никакого механического транспорта тут не было; все грузы перевозили на неуклюжих деревянных телегах с железными ободами, в которые запрягали крупных непарнокопытных животных, обычных местных лошадей. Отдельно стоило отметить запах. Этот город пах вовсе не свежим озоном фильтрационных систем, к которому я привык в жилых отсеках, а удушливым коктейлем из аммиака, гниющей органики, конского навоза, мокрой шерсти и испарений тысяч немытых человеческих тел. Местная коммунальная система утилизации отходов, судя по всему, либо отсутствовала вовсе, либо находилась в зачаточном состоянии. Все жидкие помои стекали по открытым сточным желобам вдоль мостовых прямо в низины. Сложив все факторы в единое целое, я определил уровень развития этого поселения как переходный этап от позднего аграрного строя к ранней примитивной индустриализации.

Грязь, вонючая кожа и рваная серая конопляная мешковина. Вся эта унылая серо-бурая нищета медленно текла внизу и забивала проулок. Я оперся о сырой кирпич стены и лениво прикинул их ТТХ. Мелкие. Рост у большинства еле дотягивал до метра шестидесяти, максимум метр восемьдесят у самых крупных, причём каждый первый здесь явно голодал с самого детства и заработал кучу застарелых болячек. Половина калеки. Спины у них кривые, плечи перекошены, а суставы раздуты от бесконечной тяжёлой работы при полном отсутствии нормальной пищи с кальцием. Кожа тоже паршивая, вся в дерматитных бляшках и следах от укусов вшей. Сброд. Обычные подсобники, старьевщики и мелкие лоточники, в общем, самое дно местного общества. И шли они быстро, суетливо, вжали головы в плечи и усердно пялились в землю, лишь бы случайно не встретиться со мной взглядом. В их пластике сквозила хорошо знакомая мне настороженность — инстинктивная реакция любого живого существа, зажатого в недружелюбной и полной угроз среде.

Тем не менее, сейчас меня больше волновал дефицит воды в собственном организме. Надо срочно пить, иначе мозг начнёт тормозить и скорость реакций упадёт. Если температура тела доползёт до тридцати семи градусов, начнётся перегрев и клетки просто начнут сохнуть.

Я пошёл вниз по узкому проулку. Старался держаться в тени кирпичных стен. Мягкая подошва гасила звуки шагов, так что по неровным камням я двигался вообще бесшумно. Никаких лишних телодвижений, энергию надо беречь. Руки держал свободно, но ладони всегда оставались поближе к животу, ближе к центру тяжести. При нападении так проще сразу уйти в глухую защиту.

У самого выхода сидел бродяга, прямо на куче гнилой соломы. Ноги у него были замотаны в серое тряпьё, сквозь которое сочились старые тёмные язвы. Человек доживал последние дни, его тело буквально разваливалось на куски. Он вяло протянул ко мне грязную руку с кривыми когтями и что-то хрипло промычал. Я прошагал мимо, лишь краем глаза отслеживая его траекторию. Угроза от этого субъекта стремилась к абсолютному нулю, да и в плане сбора информации он был совершенно бесполезен из-за глубокого разрушения когнитивных способностей.

Зато прямо по курсу, там, где три узкие улочки сливались в небольшую площадь, мои рецепторы поймали резкие акустические колебания. Слуховой анализатор моментально выделил из фонового гула города характерную цепочку звуков. Первыми шли частые ударные импульсы высокой интенсивности — так звучит контакт твёрдого предмета, дерева или кости, с мягкими тканями человека. Следом донеслись высокие гортанные вскрики с явной частотной модуляцией страха и боли в диапазоне от четырёхсот до восьмисот герц. Всё это сопровождалось хриплым, довольным смехом нескольких глоток и отчётливым шарканьем тяжёлой обуви по размокшей дорожной грязи. Мой дальномер определил расстояние до источника шума — примерно тридцать пять метров по прямой.

На быстрый переход к цели требовалось затратить около двенадцати килокалорий. Я плавно скользнул вдоль шероховатой кирпичной кладки, стараясь максимально уменьшить проекцию своего тела для потенциального наблюдателя, и осторожно заглянул в боковой отнорок.

За деревянным пакгаузом всё оставалось почти без изменений.

Парень на земле уже почти не двигался. Его пальцы скребли по булыжнику всё медленнее. Вожак поднял дубинку для последнего удара — целился в голову.

Анализ ситуации завершился. Мой организм требовал интеграции в местную социальную систему, а лежащий человек обладал информацией, которая могла послужить первичным ключом к пониманию законов этого мира.

Я вышел из тени стены на мокрую брусчатку.