Служба продолжается

Глава 11. "Городок"

Соловецкий посад, 7 октября 1890 года

Разрешение на выход занимало две страницы.

На первой доктор Бельская перечислила, чего Андрею нельзя: бегать, поднимать тяжести, участвовать в тренировках, приближаться к пространственным установкам и «сознательно вызывать внутреннее усиление любым способом». На второй Ярославцев указал, куда нельзя: гавань, телеграфный узел, склады, монастырские подземелья, северная дорога и все места, которые сопровождающие сочтут неподходящими.

Гребнев прочёл оба листа и добавил третье ограничение:

— Вернуться до шестнадцати часов.

— А дышать можно? — спросил Андрей.

— В присутствии мичмана Ростовцева и боцмана Карпова.

Карпов стоял у двери в парадной куртке и делал вид, что не слышит. За пять дней поисков он похудел или просто туже затянул пояс. О Чеснокове не говорил. Каждое утро уходил на северный пост, каждый вечер возвращался без крестника.

Выход придумала Бельская. По её словам, человек, который видит только лазарет, караул и допросную комнату, неизбежно начинает принимать исключение за устройство всего мира. Ей требовалось проверить, как Андрей реагирует на обычную жизнь Империи. Ярославцев согласился слишком быстро. Значит, ему требовалось проверить то же самое, только по другой причине.

Андрею выдали длинное серое пальто, тёплую шапку и сапоги местного образца. Его собственные ботинки оставили в комнате: подошва с современным рисунком привлекала внимание. Под пальто была полевая форма без знаков и ремня.

— Похож на приказчика, которого выгнали за драку, — оценил Карпов.

— А вы на боцмана, который его выгнал.

— Значит, всё правдоподобно.

Ростовцев пришёл при сабле и револьвере. На нём была повседневная флотская шинель, без лишнего блеска. Молодой офицер старался выглядеть так, будто прогулка с неизвестным человеком из будущего входит в обычные обязанности мичмана.

У ворот проверили бумаги четыре раза. Начальник караула боцманмат Воробьёв прочёл разрешение Бельской, затем Ярославцева, потом подпись Гребнева.

— До шестнадцати, ваше благородие, — сказал он Ростовцеву.

— Я умею читать, Воробьёв.

— Я тоже. Потому и напоминаю.

Карпов одобрительно хмыкнул.

За стеной базы дорога раздваивалась. Северная уходила к постам и была перекрыта. Южная шла вдоль бухты к посаду. Снег сошёл, оставив мокрый камень и лужи. Ветер тянул от моря, но после недели за стеклом даже он казался свободой.

Андрей шёл медленно. Не из-за приказа врача — нога действительно требовала осторожности. Карпов подстраивал шаг незаметно. Ростовцев сначала уходил вперёд, затем тоже замедлился.

— Посад большой? — спросил Андрей.

— Постоянных жителей около четырёх тысяч, — ответил мичман. — Летом больше. Рабочие, монастырские служители, семьи флотских, торговцы. После строительства врат вырос.

— Врата где?

— Южнее. За холмом. Вам туда нельзя.

— Это я уже понял.

— Тогда зачем спросили?

— Чтобы узнать направление.

Ростовцев посмотрел на Карпова.

— Он всегда так?

— Пока молчит — хуже, — сказал боцман.

Первые дома стояли редко. Деревянные, на каменных фундаментах, с крутыми крышами. Между ними тянулись провода на фарфоровых изоляторах. На перекрёстке висел обычный электрический фонарь, рядом — стеклянный шар в медной клетке. Днём шар был почти прозрачным, только в центре дрожала голубая точка.

— Два освещения? — спросил Андрей.

— Электрическое для улицы, сигнальное для тревоги, — пояснил Ростовцев. — Если фонарь становится красным, жители уходят в дома. Если белым — к убежищам.

— Часто?

— За год три раза. Два нырца в гавани и один прорыв у врат.

Женщина у колодца услышала и перекрестилась. Потом узнала форму офицера и поклонилась. Ростовцев коснулся пальцами козырька. Андрей отметил движение: не высокомерие, а выученная взаимная роль.

Дальше начинались мастерские. Из раскрытых дверей пахло углём, смолой, горячим металлом. У одной стены рабочие прокладывали кабель. Медная жила была заключена в чёрную резину, поверх шла сетка из серебристых нитей.

— Электричество и мана вместе? — спросил Андрей.

— Сигнальная линия, — сказал Карпов. — Электричество несёт приказ, сетка подтверждает, что провод цел. Если перебит, ближайший шар гаснет.

— Удобно.

— Дорого, — заметил Ростовцев. — На материке не везде ставят.

Рабочий в кожаном фартуке поднял голову. На шее у него висел латунный амулет с трещиной. Он поклонился мичману, Карпову кивнул как знакомому, на Андрее задержал взгляд.

— Новый приказчик? — спросил он.

— Медицинское бедствие, — ответил Карпов.

— Тогда к нам не надо. У нас своих хватает.

Они пошли дальше.

Андрею нравилось, что люди здесь не замирали перед формой. Уважали чин, соблюдали обращение, но продолжали спорить, ругаться, работать. Империя на газетной странице выглядела огромной машиной. На улице она состояла из человека с треснувшим амулетом, женщины у колодца и мальчишки, тащившего корзину рыбы.

На углу стоял городовой в тёмно-зелёном мундире. Перед ним размахивал руками пожилой хозяин лавки.

— Я третий раз говорю: телега не моя! — кричал хозяин.

— Стоит у вашей двери, — терпеливо отвечал городовой.

— Потому что у соседа дверь уже!

— Колесо снято.

— Сосед и снял, чтобы не укатили!

Увидев Ростовцева, городовой вытянулся. Лавочник поклонился, но спор не прекратил.

— Ваше благородие, рассудите: разве человек отвечает за каждую телегу, которую возле него бросили?

— Если она перекрывает проезд к пожарному колодцу, отвечает тот, кто быстрее может убрать, — сказал мичман. — Колесо поставьте вместе. Владельца найдёте потом.

Городовой и лавочник одинаково недовольно посмотрели на телегу. Потом взялись за колесо.

— Хороший приказ, — сказал Андрей, когда они отошли.

— Это не приказ.

— Они не заметили разницы.

Ростовцев задумался.

Улица вывела к площади. С одной стороны поднималась монастырская стена, сложенная из огромных валунов. Андрей помнил её из своего мира: музей, туристы, автобусы, антенны. Здесь над стеной стояли купола, шёл дым из труб, у ворот дежурили двое монастырских служителей с короткими ружьями. В камень были вмонтированы медные пластины. Старое и новое не спорило — просто работало рядом.