Служба продолжается

— Вы неизвестный старший мичман, — поправил Ярославцев. — Чин следует записывать так, как назвал задержанный.

— Спасибо за признание.

— Не путайте точность протокола с признанием.

Вечером Бобров принёс ужин и письмо без конверта. На листе крупным почерком было написано: «Дробышев руку разработал. На службу годен. Просит в следующий раз начинать по команде. Карпов».

Ни слова о Чеснокове.

Андрей убрал записку в блокнот. Потом достал щепу, железный шар, которого Дробышев всё-таки сумел оставить под кружкой, и положил рядом.

Дерево было сломано силой. Железо предназначалось для обучения. Два простых предмета объясняли внутренний путь лучше светящихся схем.

Сила существовала.

Но сначала человек учился не ломать себя.

Перед отбоем пришёл Ростовцев.

Мичман остановился у тумбы, увидел железный шар и нахмурился.

— Кто оставил?

— Не знаю.

— Дробышев.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Проверяю, станете ли покрывать матроса.

— Стану. За контрабанду учебного железа требуйте расстрела после войны.

Ростовцев взял шар, повертел и положил обратно.

— Я пришёл не за этим. Поручик Верещагин включил в рапорт, что вы проявили «правильную боевую реакцию при отсутствии начального воспитания пути».

— Звучит как диагноз.

— Для него это похвала. Он редко хвалит даже себя.

— Передайте благодарность.

Мичман не уходил.

— Что ещё?

— На плацу вы заранее увидели предел Дробышева. По плечу.

— Он сам его показывал.

— Я не увидел.

— Потому что смотрели на свет.

Ростовцев помолчал.

— В училище нас учат оценивать поток, построение, правильность формы.

— И правильно учат. Я в ваших потоках ничего не понимаю. Поэтому смотрел на человека.

— Это можно совместить?

— Придётся. Противник всегда надеется, что вы будете смотреть туда, где ярче.

Молодой офицер кивнул, словно запомнил формулировку для себя, а не для рапорта.

— Вы вчера сказали о людях, которые остались в вашем бою. Сегодня во время измерения вспомнили их?

Андрей посмотрел на него.

— Бельская рассказывает пациентские разговоры?

— Нет. Я стоял за дверью. Капля дёрнулась, когда у вас изменилось лицо.

— Значит, всё равно смотрели на свет.

Ростовцев принял отказ.

— Я пойду с утренней поисковой группой. Если найдём Чеснокова, Карпов первым узнает. Потом вы.

— Почему я?

— Потому что он пришёл с картой к вам. И потому что вы не попросились в поиск, когда были бы бесполезны.

— Высокая рекомендация.

— На флоте полезность ценят выше приятности.

— Тогда у вас хорошее будущее, господин мичман.

Ростовцев уже взялся за дверь.

— В вашем мире я бы стал хорошим офицером?

Вопрос прозвучал неожиданно серьёзно.

Андрей вспомнил Савчука — молодого, прямого, с исчезнувшим за два месяца выражением человека, которому война должна что-то доказать.

— Если переживёте первый год, когда решите, что уже всё умеете.

— Это шутка?

— Нет.

Мичман кивнул и вышел.

Андрей остался с железным шаром в ладони. Попробовать хотелось. Просто сжать пальцы, вспомнить тепло, проверить, дрогнет ли металл. Никто бы не увидел.

Он положил шар на тумбу.

В собственном мире сорок семь лет учили его не только действовать без приказа. Ещё — понимать, когда самовольство помогает делу, а когда лишь доказывает человеку его смелость.

За окном северная башня подала обычный вечерний сигнал. Белая борозда не ответила.

Андрей записал в блокноте ещё одну строку:

«Железо оставлено. До разрешения не использовать».

Потом зачеркнул последнее слово и написал точнее:

«До понимания».