Служба продолжается

— Подготовить отделение Карпова к выходу до солеварни. Связь каждые десять минут, у границы — пять. Разнести окна. На точке патруля ничего не менять.

Мичман просиял, услышав назначение.

— Так точно.

— Вы остаётесь на связи.

Лицо снова стало служебным.

— Так точно.

Карпов хотел возразить.

— Вы ведёте резерв, — сказал Гребнев. — Но не входите в Борозду без моего приказа.

— Есть.

Боцман свернул запасную карту. Андрей удержал угол.

— Ещё. Пусть каждый запишет имена людей в своей группе и несёт копию отдельно. В искажении могут перепутать, кого видели и кто вышел.

— Мы людей считать умеем, — сказал Ростовцев.

— В котельной вы считали вслух. Поэтому всех вынесли. Здесь делайте так же.

Мичман покраснел, но записал.

Ярославцев всё время молчал. Теперь спросил:

— Почему допускаете человеческое вмешательство раньше, чем воздействие зоны?

— Потому что снаряжение есть, людей пятеро, командиры осторожные. Природа могла забрать. Человек мог заставить их сделать неправильный шаг. Проверять надо обе версии.

— Вы нашли следы у своего нырца.

— Следы были до него. Я не понял чьи.

— Опишите ещё раз.

Андрей описал глубокие отпечатки в мокром песке, волочение, резкие обрывы у камней. Ярославцев попросил показать место на карте. Оно находилось южнее маршрута пропавшего патруля, но вдоль той же береговой дуги.

— Нырцы выходят из воды, — сказал Гребнев. — Следы могли быть его.

— Часть — да. Но одна линия шла параллельно берегу и имела ровный шаг. Зверь двигался рывками. Тогда я решил, что вижу наложение.

— Человеческие?

— Не сапоги. Опора широкая, края жёсткие. Сани без полозьев или механизм.

Ярославцев сделал отметку на карте.

— Патруль отправляли проверить рост фона или эти следы?

Гребнев медленно поднял голову.

— Рост фона. О следах в заявке не было. Образец берега должен был осмотреть естественник завтра.

— Значит, кто-то мог знать, что свежий след останется без внимания до завтра, — сказал Андрей.

— Или совпадение, — ответил следователь.

— Или совпадение.

Гребнев забрал карту.

— Я не люблю строить диверсию из каждой царапины. Но людей искать будем так, будто кто-то не хочет, чтобы нашли. Степан Игнатьевич, проверьте заявки, выдачу имущества и смены сигнального поста. Андрей Сергеевич, вы остаётесь здесь.

— Я уже сказал.

— Вы сказали Карпову. Теперь услышали приказ.

— Я вам не подчинён.

— На моей базе подчинены все, кто пользуется моим лазаретом и суёт руки в мои клапаны.

— Хорошая формулировка.

— Не испытывайте.

Они ушли. Карпов задержался на пороге.

— Если Чеснокова найдём, скажу, что карту смотрели.

— Не говорите. Скажите, что его люди считали до возвращения.

— Это он и без вас знает.

— Тогда просто верните.

Боцман кивнул.

Через минуту по базе ударил колокол: три длинных, один короткий. Сигнал 121. Повышенная готовность.

Андрей стоял у окна и смотрел, как люди занимают посты. Он не знал пропавших, кроме фамилии Чеснокова. Не имел права командовать, идти в поиск или даже спрашивать карту без разрешения.

Но привычное рабочее спокойствие уже вернулось.

Где-то за стенами пять человек не пришли вовремя.

Этого было достаточно, чтобы они перестали быть чужими.

Ждать оказалось труднее, чем работать.

Гребнев не пустил Андрея в штаб, но разрешил поставить в палате переносной сигнальный аппарат. Ростовцев прислал матроса Фирсова — того самого, который принял последнюю вспышку. Фирсов установил на подоконнике деревянный ящик с катушкой, протянул провод к настенной линии и надел один наушник.

— Я буду повторять доклады вслух, — сказал он. — Вы записывайте точки, если желаете. Передавать ничего без приказа не могу.

Андрей начертил копию карты на обороте старой газеты. Масштаб был приблизительным, но контрольные точки помещались.

Первая группа Оболенского дошла до маяка в девять двадцать. Вторая шла по берегу и нашла место привала патруля: холодная зола, следы пяти человек, никаких признаков боя. В десять пятнадцать Карпов занял солеварню. Снег начался в десять тридцать восемь, мелкий, мокрый.

Каждые пять минут Фирсов называл позывной и положение. Голоса приходили с треском, иногда растягивались, будто говорящий находился под водой. У самой Борозды связь перешла на сигнальные импульсы: прибор выбивал короткие и длинные удары.

— Оболенский сообщает: обнаружена брошенная веха измерителя, — перевёл Фирсов. — Повреждений нет. Следы уходят северо-восток.

— Все пять?

— Не сказано.

— Запросите.

— Не могу без команды.

Андрей сжал карандаш и отпустил. Матрос выполнял порядок.

Через три минуты штаб сам запросил число следов. Ответ пришёл: видны четыре, пятый теряется на камнях. Потом связь прервалась на семь минут.

Фирсов не говорил, но губы у него побелели. Он вращал настройку, менял катушку, проверял контакт. На восьмой минуте в наушнике треснуло.

— Оболенский. Все целы. Воздушная линза сместила сигнал. Продолжают.

Андрей выдохнул только тогда, когда матрос произнёс «все».

К полуночи нашли винтовочный ремень. Не штатный: новый, без номера, разрезан ровно у пряжки. Следы патруля привели к каменной гряде и исчезли. Снег забивал старые отпечатки. Пространственный проводник сообщил рост фона до четырёх целых шести и запретил движение дальше без второй группы.

Гребнев приказал Оболенскому остановиться.

Лейтенант спорил по связи почти минуту. Андрей слышал только ответы штаба, но понимал суть. Молодой офицер хотел воспользоваться оставшейся видимостью и пройти ещё полверсты. Командир отказал. Ждать соединения с Карповым.

Правильный приказ. От этого не менее мучительный.

В два часа ночи группы соединились. Нашли ещё два следа: вмятину от тяжёлого ящика и мелкие капли масла на камнях. Ни крови, ни стреляных гильз, ни тел. Дальше начинался участок, где компасы расходились на тридцать градусов, а сигнальные вехи показывали разные расстояния до базы.

Поиск прекратили до рассвета. Люди закрепились у гряды.

— Карпов спрашивает, есть ли распоряжение для резерва, — сказал Фирсов.

Из штаба ответили: держать солеварню и отдыхать посменно.

— Передайте… — начал Андрей и остановился.