Служба продолжается

Передавать он не имел права. Да и что сказать? «Не хороните» уже сказано. Профессионалу на месте не нужны слова человека у тёплой стены.

— Ничего, — произнёс он.

Фирсов кивнул, будто понял.

К рассвету Андрей так и не лёг. На карте появились семь отметок и ни одной, отвечающей на главный вопрос. Когда небо посерело, далеко на севере поднялся белый свет. Не молния: вертикальная полоса стояла над островом несколько секунд и погасла.

Сигнальный аппарат одновременно выдал длинный чужой тон.

Фирсов снял наушник.

— Это не наш код.

— А чей?

— Ничей.

Он сказал последнее шёпотом.

По базе снова ударил колокол. Сигнал 121 оставался прежним, но теперь люди бежали быстрее.

В тот же миг Андрея повело к окну.

Не головокружение. Пространство будто потянуло за грудь тонкой невидимой верёвкой. Медные полосы в дверном косяке вспыхнули, стекло прогнулось внутрь без звука, а далёкая белая линия на секунду показалась ближе, чем стена лазарета. За ней Андрей увидел чёрную воду и высокие растения, хотя на карте там лежали камни.

Он схватился за подоконник.

Фирсов вскочил.

— Вам дурно?

— Доктора.

Матрос нажал кнопку. Бельская прибежала с Анной Павловной. Пока измеряли пульс, видение исчезло. Остались холодный пот и слабое тепло вдоль позвоночника.

— Что почувствовали? — спросила Бельская.

Андрей описал. Она посмотрела на погасшие медные полосы, потом на север.

— Всплеск зафиксирован всей базой. Но здесь защитный контур должен был его отсечь.

— Не отсёк.

— Для нас отсёк. Анна Павловна ничего не почувствовала. Я — только прибором.

— Значит, опять неправильно устроен.

— Возможно, вы реагируете не на ману, а на само пространственное смещение.

Ярославцев появился у двери, уже в сюртуке, с револьвером под полой.

— Это связано с патрулём?

— Я не знаю, — сказала Бельская.

— Видел чужой берег, — ответил Андрей. — Или решил, что видел.

Следователь посмотрел на карту, где отметки поиска обрывались у каменной гряды.

— Фирсов, никому ни слова. Доктор, запись под высшим грифом. Плеханов остаётся здесь.

— Я и так здесь.

— Теперь дверь закрывается не только от вас. Никого не впускать без списка.

Часовой снаружи получил приказ. Медные полосы снова зажглись, на этот раз красным.

Мир за окном выглядел обычным: серое море, снег, крыши. Только Андрей уже знал, что несколько секунд видел через него что-то другое.

Белая борозда ответила на поиск.

Ответ оказался не сообщением, а переменой правил.

Через несколько минут в коридоре загремели сапоги. Санитары вынесли из соседней комнаты лишние койки, часовой получил ещё одного сменщика, а у лестницы появился вооружённый матрос с переносным барьерным щитом. Никто Андрею ничего не объяснял. И не должен был: он оставался задержанным, пусть теперь и задержанным, к мнению которого прислушались над картой.

Бельская заставила его лечь, приложила к груди обычный стетоскоп и только потом взяла серебряный диск.

— Ещё раз такое почувствуете — зовёте меня до того, как начнёте смотреть сквозь стены.

— Я не планировал.

— Ваш организм вообще ничего со мной не согласовывает.

За дверью Карпов требовал включить его в резервную группу. Гребнев отказал. Голоса были приглушены деревом, но смысл угадывался без слов: боцман хотел идти за крестником, командир хотел оставить на базе человека, способного собрать новый поиск, если первый не вернётся.

Андрей закрыл глаза. В чужом флоте действовала та же арифметика. Нельзя отдать всех опытных людей первой волне, даже если один из пропавших тебе как сын. Нельзя назвать это равнодушием. И легче от правильности решения не становится.

Красные полосы на дверном косяке ровно мерцали. Где-то далеко ударил одиночный выстрел сигнального орудия. База перешла на ночное расписание тревоги.

— Пульс восемьдесят четыре, — сказала Бельская. — Для человека, который только что увидел другой мир, неприлично спокойно.

— Я пока не уверен, что видел.

— А я пока не уверена, что вы человек без контура.

Она произнесла это без угрозы, как врач, которому не сошёлся анализ.

Андрей посмотрел на дверь, за которой готовили людей к поиску.

— Сначала найдите патруль. Потом разбирайте меня.

— Одно другому не мешает.

В этом мире, понял он, чудеса тоже подчинялись служебному распорядку.