Страница 3 из 205
Офицер обернулся, пытаясь восстановить строй.
Лебедев прикоснулся пальником к затравке.
На этот раз вспыхнуло так, словно порох до того держали в сухой печи.
Пушка прыгнула назад.
Колесо вырвалось из рук гренадера, обод содрал кожу с ладони.
Грохот прижал всех к земле.
Картечь прошла по тесному проходу сплошным железным веником.
Но вместе с ней из ствола вырвалось что-то ещё.
Бело-жёлтое.
Слишком яркое для обычного выстрела.
Снег на несколько саженей превратился в пар.
Ближних шведов сбило ударом.
Дальние исчезли в дыму.
Гренадер упал на одно колено.
Из носа на снег потекла кровь.
— Ещё! — прохрипел он.
Лебедев смотрел на ствол.
— Разорвёт.
— Тогда один раз. Ещё.
Поручик перевёл взгляд на проход, где из дыма уже появлялись новые фигуры.
Решение принял сам.
— Заряжай!
Теперь двигались все.
Не потому, что перестали бояться.
Просто вокруг пушки снова существовал порядок.
Ящик открыли.
Банник прошёл ствол.
Картуз.
Пыж.
Картечь.
Колобов собрал стрелков по сторонам.
Аничков командовал лёжа.
Федька выбрался из-под телеги и нашёл свою потерянную палочку.
— Бей сбор! — велел ему поручик.
— Так один же!
— Одной бей!
Барабан застучал.
Неровно.
Но знакомо.
Из метели начали поворачивать головы.
Гренадер поднялся.
Мир качнулся.
Он вытер кровь рукавом и пошёл от телеги к телеге, останавливая людей тем же способом: хватал, показывал, давал задачу.
Второго чуда не происходило.
Земля больше не слушалась.
Воздух был обычным холодным воздухом.
Но люди видели работающую пушку.
Видели зелёные кафтаны гвардии, которые не бежали.
И задерживались.
Сначала десятки.
Потом сотни.
Офицеры тоже нашлись.
Кто-то принял левый участок.
Кто-то развернул батальон поперёк лагеря.
Кто-то велел рубить телеги и строить вторую преграду.
Русская батарея справа, услышав стрельбу, дала залп по шведскому флангу.
Там тоже вспыхнул необычно яркий огонь.
Слабее.
Дальше.
Но его увидели все.
Гренадер понял:
дело не в нём одном.
Что-то вошло в мир.
Или всегда было здесь — и только сейчас проснулось.
Он лишь первым сунул руку туда, куда человеку, возможно, вообще не следовало совать.
От этой мысли стало страшнее, чем от шведов.
Второй выстрел едва не убил расчёт.
Ствол раскалился.
Лафет треснул.
Лебедева бросило на землю.
Но проход снова очистился.
Аничков приказал откатить пушку и больше не стрелять.
Колобов собрал вокруг неё почти полный батальон, хотя люди были из разных рот и плохо слышали команды.
Шведский натиск не остановился.
Он только потерял несколько минут.
Иногда победа держалась именно на них.
Позднее историки напишут о стойкости гвардии, своевременных решениях русских офицеров, ошибках шведского командования и метели, изменившей ход боя.
Всё это будет правдой.
Пока у одной разбитой пушки собирали строй, Семёновский полк удержал свой участок.
На другом конце лагеря русская конница не ушла к мосту, а развернулась.
Не сдавшиеся офицеры связались друг с другом.
Несколько шведских батальонов, прорвавшихся внутрь укреплений, оказались отрезаны от поддержки.
Шведский удар, который должен был расколоть армию, завяз в русских укреплениях.
Битва продолжалась до темноты.
Гренадер стрелял из подобранного ружья.
Таскал ящики.
Дважды ходил в штыковую и почти не помнил второго раза.
Боль под рёбрами возвращалась при каждом сильном испуге.
Иногда от его ладоней шёл пар.
Один раз пуля, летевшая в лицо, словно споткнулась в воздухе и ударила в плечо уже без прежней силы, оставив огромный кровоподтёк.
Но повторить это по желанию он не мог.
И потому предпочитал считать случившееся удачей.
К вечеру шведы начали отходить.
Никто не поверил сразу.
Солдаты продолжали стрелять в метель, пока офицеры не запретили тратить порох.
Потом из темноты принесли знамя, захваченное у шведского батальона.
Люди закричали.
Но крик быстро стих.
Слишком многие лежали вокруг.
А живые слишком устали.
Колобов сел у погасшей пушки и позволил перевязать руку.
Аничкова унесли в лазарет.
Лебедев ходил кругами возле треснувшего лафета и повторял, что такого выстрела быть не могло.
Федька уснул, обняв барабан.
Гренадер сидел на перевёрнутом ящике и держал ладони над маленьким огнём.
Кожа на правой была содрана почти до мяса.
Под ногтями осталась бронзовая зелень.
Ничего не светилось.
Не дрожало.
Не доказывало случившегося.
Он попытался согреть пальцы так, как днём нагрелось орудие.
Огонь погас.
— Не балуй, — сказал Колобов.
Гренадер поднял голову.
Сержант смотрел на него без суеверного ужаса.
Скорее с тяжёлым раздражением человека, которому только что добавили работы.
— Я не…
— Не знаю, что ты там не. При офицере рот разевай, а мне скажи: ещё можешь?
— Не знаю.
— Плохо.
Колобов затянул узел на перевязи зубами.
— Когда человек знает, что может, от него польза. Когда знает, что не может, тоже польза. А от твоего «не знаю» одни хлопоты.
— Согласен.
— Ишь, согласен он.
Сержант помолчал.
— Ладно. Живой?
— Вроде.
— Тогда спи. Утром разберутся.
Разобрались не утром.
Пётр прибыл к армии на следующий день, загнав по дороге двух лошадей.
Вместе с ним приехали офицеры, писари, лекари и люди, которые уже знали, какой должна стать вчерашняя победа на бумаге.
Царь прошёл по укреплениям.
Осмотрел трофеи.
Обругал генералов.
Обнял раненого Аничкова.
Велел повесить одного интенданта, прежде чем выяснилось, что тот погиб ещё в начале боя.
К гренадеру пришли после полудня.
Его поставили у палатки без ружья, с перевязанной ладонью и засохшей кровью на кафтане.
Колобов стоял в пяти шагах — мрачный и выбритый кое-как.
Лебедев принёс кусок оплавленного металла от затравочного отверстия.
Федьку не пустили, хотя тот пытался пролезть между взрослыми.