Страница 2 из 205
Колобов отступал рядом, лицом к противнику, пока чьё-то ружьё не ткнулось ему между лопаток.
— Стой, мать твою! — сержант обернулся и ударил бегущего поперёк лица. — Назад, сказал!
Его голос исчез в общем рёве.
Вот оно, подумал гренадер.
Не торжественная дата.
Не аккуратная стрелка на карте.
Поражение оказалось сотней отдельных людей, каждый из которых делал совершенно понятную вещь: отступал от клинка, искал командира, тащил раненого, спасал лошадь, оглядывался на соседа.
Никто не собирался губить армию.
Армия погибала сама, потому что каждый видел перед собой только собственные два шага.
Он тоже видел два шага.
До телеги.
От телеги — к канаве.
Потом к мосту, если мост ещё цел.
Можно уйти вместе со всеми.
Выжить.
Раствориться в отступлении.
История всё равно продолжится.
Пётр всё равно построит новую армию. Возьмёт реванш. Прорубит окно. Возведёт город на болоте.
Одним безымянным гренадером больше или меньше — учебник не заметит.
Федька вцепился в его рукав.
— Дядь, куда?
Ему было лет четырнадцать. Может, пятнадцать. Барабан болтался за спиной, одна палочка потерялась. На подбородке белела чужая кровь.
Гренадер посмотрел на мальчишку и понял, что учебник здесь ни при чём.
— К своим, — сказал он.
— А где свои?
Хороший вопрос.
За телегой лежал Аничков.
Поручик пытался подняться, но правая нога не держала. Колобов с тремя солдатами отбивался у пролома. Ещё десятка два преображенцев жались к внутренней стороне вала, стреляли кто куда и не видели офицера.
Чуть дальше артиллеристы разворачивали единственную уцелевшую пушку, но передок застрял между бочками.
Лошади ушли.
Свои были здесь.
Гренадер сунул Федьке тесак.
— Иван Козьмича тащи к пушке.
— Я один не…
— Не один. Вон того бери. Эй!
Он поймал за ремень бегущего солдата, развернул к себе.
— Его благородие видишь? Подняли оба. Живо!
В голосе не было ничего необычного.
Так ему показалось.
Просто он крикнул человеку в самое ухо и показал задачу, которую тот мог выполнить.
Солдат моргнул, увидел лежащего Аничкова и ухватил его под плечи.
Федька взялся за ноги.
Одного остановили.
Гренадер шагнул навстречу следующему.
— К пушке! Ядра таскать!
— Там шведы наступают!
— Ну так, мать твою, значит, ещё быстрее побежал!
Он толкнул человека в нужную сторону, поймал ещё двоих.
Одного пришлось ударить.
Другой подчинился сразу, с облегчением: ему наконец сказали не стоять, не побеждать, не умирать за царя, а взять конкретный ящик и донести до конкретной пушки.
Колобов увидел, что вокруг орудия собираются люди, и отступил туда.
На левом рукаве сержанта темнела кровь.
— Ты чего удумал?
— Картечью их.
— Зарядить некому.
— Найдём.
Артиллерийский поручик Лебедев нашёлся под колесом передка.
Оглушённый, с рассечённым лбом, он всё же сумел встать, когда ему плеснули в лицо водой. Увидел пушку, людей, приближающиеся синие фигуры — и сразу начал командовать.
Теперь уже было неважно, кому первому пришла мысль развернуть орудие.
У поручика имелись знания и чин.
У Колобова — глотка.
У солдат — руки.
Возникло то, чего минуту назад не существовало.
Маленький порядок посреди огромного беспорядка.
Пушку развернули вдоль прохода.
— Картуз! — Лебедев сплюнул кровь. — Банник! Живо, сукины дети!
Гренадер помог подать ядро, тут же понял ошибку и выругался.
Нужна картечь.
Артиллерист оттолкнул его плечом, нашёл нужный заряд. Люди вокруг стреляли через телегу, покупая расчёту секунды.
Шведы показались в проходе.
Лебедев поднёс пальник.
Ничего.
Затравка намокла.
Поручик наклонился, прикрывая полку шляпой.
Колобов кричал солдатам держаться.
Аничков, лежащий у колеса, перехватил ружьё и выстрелил почти в упор.
Федька забился под телегу, но тесак не бросил.
Гренадер увидел, как шведский офицер поднял шпагу.
Оставалось шагов двадцать.
Он схватился за бронзовый обод колеса.
Металл был мокрый, ледяной.
Гренадер не знал, зачем это сделал.
Может, хотел толкнуть орудие сам.
Может, просто удержаться на ногах.
Внутри, под рёбрами, опять поднялась знакомая дрожь.
Только теперь она не остановилась в мышцах.
Боль прошла от живота к груди, потом в плечо и ладонь.
Гренадер решил, что его ранили.
Посмотрел вниз.
Кафтан цел.
Крови нет.
Боль усилилась.
Она напоминала судорогу, только сводило не мышцу.
Будто внутри тела вдруг обнаружились тугие струны, которых прежде не было, и кто-то разом натянул их до предела.
Воздух вокруг загустел.
Снежинки перед лицом замедлились.
Зависли.
А потом начали огибать его ладонь.
— Убери руку! — Лебедев снова поднёс пальник.
Гренадер хотел убрать.
Не смог.
Откуда-то снизу, из промёрзшей земли, поднималось тепло.
Не жар.
Давление.
Тяжёлое и безразличное, как вода на глубине.
Оно входило через сапоги, било в колени, заполняло грудь.
Страх.
Крики.
Грохот.
Бегущие люди.
Всё вдруг оказалось связано невидимыми толчками.
Каждый удар сердца отдавался в грунте.
Он услышал их.
Сотни сердец.
Своё — быстрое, сбитое.
Федькино — тонкое.
Колобова — тяжёлое, с каким-то провалом.
И сердца людей в синем.
Такие же быстрые.
Такие же живые.
Это было невозможно.
Но на невозможность не оставалось времени.
— Стоять! — крикнул гренадер.
Не шведам.
Не тем, кто уже собрался у пушки.
Он крикнул всей толпе, катившейся к мосту.
Стойте.
Потому что дальше некуда.
Стойте.
Потому что рядом ваши.
Стойте хотя бы на один вдох.
Земля ответила.
Удар был слабым.
Позже люди рассказывали о великом землетрясении, разверзшейся тверди и стене огня.
Но никто из них не стоял рядом.
Рядом просто дёрнулся лафет.
Из-под колёс выдавило грязь.
По проходу пробежала волна, будто под мёрзлым грунтом резко протащили огромное бревно.
Передняя шведская шеренга сбилась с шага.
Один человек упал.
На него налетел второй.