Страница 201 из 205
Когда медики разрешили подготовку дороги, Черкасский назначил ориентировочный день отплытия — восемнадцатое ноября. Не обещал, что море обязательно выпустит судно в срок: после появления белой кромки на фарватере его ещё должны осмотреть Сомов и лоцман. Вещи Андрея вынесли для новой описи при нём. Автомат, пистолет, две гранаты и дымовая шашка лежали запечатанно. Сто двадцать патронов к автомату и пятьдесят к пистолету оставались в учёте; местных к винтовке — двадцать девять после единственного выстрела во время ночной тревоги. К оружию XXI века в обороне никто не обращался, какой бы удобной казалась мысль о нём поздним пересказчикам.
Был ещё телефон, письма из прежнего мира, фотографии, пачки сигарет. Прежнее «моё» на каждом предмете выглядело тем твёрже, чем менее привычным становился бережный казённый порядок вокруг него. Андрей попросил не вскрывать личные письма при оружейнике и получил право проверить опись отдельно с Черкасским; там, где начиналось государственное требование следить за вещами, оставалось его право знать, кто их держал и зачем. Пломбы поставили заново при двух свидетелях. Из открытой пачки он взял одну сигарету для прогулки, остальные вернул в общий пакет. Бельская встретила этот выбор без одобрения и напомнила о сердце. «Последняя на острове», — сказал Андрей, не притворяясь, будто в запасе всего одна.
Сигарету он прикурил у дальнего сухого окна, где дым не шёл к палатам. Табак был из того мира, в котором он покупал его, не думая о границах времени. Несколько затяжек не вернули ему ни погибшую роту, ни дорогу домой; дым привычно обжёг горло и растворился над северным двором. Раньше он считал, что оставит последнюю такую вещь на день возвращения. Теперь понимал, что неизвестно, настанет ли тот день и не следует ли хранить каждую мелочь как заложника несбыточной надежды. Он затушил сигарету в металлической чашке, собрал окурок и не выбросил его на чистый снег: здесь чужая фабричная бумага всё ещё могла стать уликой чьего-то неосторожного вечера.
В середине ноября с материка пришла записка от Дарьи Нестеровой. Она не благодарила за письма и не просила рассказать о подвиге. Спросила, правда ли муж перед смертью успел увидеть имя сына в карманной бумажке, которую носил при себе. Карпов позвал Бельскую, и вдвоём они сверили опись вещей. Бумажка была: простой лист с детским рисунком корабля, на обороте неразборчивыми буквами написано «Митя». Не было уверенности, что Савелий видел её в последние минуты, поэтому Карпов не стал строить для Дарьи красивую сцену прощания, которой никто не наблюдал. Ответил, что рисунок был с ним, сохранён, будет передан ей отдельно от следственного дела. Андрей прочёл письмо по просьбе боцмана и не нашёл слова, которое улучшило бы его правдивость.
Другой конверт касался Егорова. Жена просила объяснить, почему изменили защиту подающего после гибели мужа, а до неё не поставили тот же щит. Игнатьев вместе с Зябликовым разобрали старые ведомости: раньше щит у такого угла мешал доступу к затвору и его снимали на время заряжания; после боя мастер подобрал другой крепёж. В письме назвали это причиной, не оправданием. Если бы рассказать ей, что всё произошло «по законам войны», вопрос о конкретном железе исчез бы из ответа, а с ним — возможность исправлять порядок для живых. Жена не обязана была простить старую ошибку за новую конструкцию. Отправили ей чертёж щита вместе с именами людей, готовых подтвердить обстоятельства.
Митю Андрей не видел. Он знал о нём из рисунка и из тревоги Карпова, как сказать мальчику, что отец теперь существует для других только в прошлом времени. Андрей сам давно потерял людей из своего мира, которых не мог ни похоронить здесь, ни защитить ответным письмом. После разговора о двух конвертах он попросил Черкасского уточнить, позволят ли ему отправить собственное сообщение домой через любую надёжную связь, если такая когда-нибудь найдётся. Чиновник не превратил этот вопрос в обещание открыть проход. Сказал, что сохранит адреса и слова Андрея отдельно от рапортов о его оружии, а возможность доставки оценят честно, когда появится хоть один проверенный путь. Это было мало и всё же не ничто.
На причале Гришин примерял новую доску к сходням судна, которое собирались готовить к дороге на юг. Рыжов остановился у него с верёвкой и рассказал, что у старого водомера уже три дня не появлялось ни одного нового существа; колебание пластины, однако, продолжается. Плотник попросил не говорить об этом слишком громко перед людьми, которые решили, что опасный камень теперь вернули строительной артели. Рыжов ответил, что надёжная работа начинается с того, чтобы не путать три дня без события с окончательной победой. Они укрепили сходни при обычном ветре и оставили колышек с меткой там, где волна могла коснуться железа раньше срока.
Андрей дошёл до причала лишь на короткую прогулку с разрешения Бельской. Карпов показал ему место на борту, где сухо и нет лестницы, требующей держаться обеими руками. «Отслужили вы здесь свою часть», — сказал боцман. Андрей хотел ответить, что службу нельзя делить берегом и судном, но услышал в его словах другую заботу: корабль готовили для человека, которого не планировали испытать в очередной раз на выносливость. В штабе Сомов назначил сопровождение не как конвой военнопленного, а как охрану секретных документов и медико-служебный порядок. Разница существовала на бумаге и должна была сохраниться на палубе, где меньше свидетелей спорного приказа.
За день до намеченной дороги Андрей попытался написать брату и сестре. Слова «я жив» нельзя было отправить по почте этого мира, а писать воображаемое «скоро увидимся» означало обманывать людей, даже если они не получат лист. Он написал, где находится, кого встретил и что о пути домой пока не знает. Не стал пересказывать обстоятельства гибели товарищей на «Рубеже», потому что сам ещё не имел способа их проверить. Лист сложил в конверт без адреса и отдал Черкасскому только на хранение, при двух свидетелях указав: не вскрывать ради сведений об оружии. Возможно, конверт останется с ним навсегда. Всё же для Андрея было важно разделить бумаги государству и слова своим людям, ещё до того, как появится дорога между мирами.