Служба продолжается

Они не стали друзьями за эти недели. Оболенский иногда слишком быстро защищал право офицера решать, Андрей — право старшего опытного человека вмешаться при опасности. Но каждый увидел цену другого способа. Когда лейтенант протянул ему карту для пометки, он не отдавал командование и не предлагал спорить о возрасте. Ему требовалась поправка к сухому маршруту. Андрей нашёл место, где Чирков несколько раз обходил ложную ступень, сделал замечание карандашом и вернул лист; распоряжение по гарнизону Оболенский подписал сам.

К вечеру Поспелов уже сидел у соседней печи без помощи. Он всё ещё просыпался от стука дверцы, поэтому Карпов велел не ставить возле его койки железный поднос. Зотову предстоит восстановление ноги; врач не обещала, что он вернётся к прежней службе, хотя матрос уже спорил с ней о сроках. Андрей застал их за разговором о Крайнове. Поспелов хотел узнать, найдено ли его тело и кто сообщит семье. Крайнов погиб по свидетельству Чеснокова, поиски и сверка места ещё шли; родственникам нельзя послать просто «товарищи вернулись» и оставить третьего без вести. Карпов пообещал лично проверить рапорт, но не дал слова вернуть погибшего. Зотов попросил записать, кто именно был с ним в закрытом ходе. По памяти выходило трое; врачи знали лишь двух, и эту разницу оставили открытой до его полного рассказа.

Андрей увидел, как Аграфена провожает мужа от врача к тёплому двору. Макар шёл медленно, держался за локоть жены, будто ещё не верил в длину обычной дороги. Он узнал Плеханова по голосу и спросил, взяли ли того, кто платил за доски. «Не всех», — ответил Андрей. Бобров кивнул: на острове люди устали от скорых обвинений и не путали задержанного делопроизводителя с человеком, который запер рабочего за дверью. Аграфена велела мужу не искать своего обидчика ночью самому. Её голос звучал строже любого казённого предписания, а Бобров впервые подчинился без спора.

Через несколько дней Гребнев попросил доставить к нему Андрея на короткий разговор. Они сидели по разные стороны комнаты: раненому нельзя долго держать спину, второму — стоять. Командир хотел сказать не о медалях. В официальном рапорте Плеханова пока называли привлечённым специалистом; эпизод у рамки описывали при участии Бельской, без фразы «создал новый боевой приём». Андрей спросил, не выглядел ли отказ героизировать его как попытка замолчать работу остальных. Гребнев ответил, что в рапорте уже стоят имена Ростовцева, Игнатьева, Ковалёва, Гурова, Оболенского и матросов, вернувших людей с опасного склона. Нельзя одновременно рассказывать правду об их действиях и объявлять, будто один человек спас крепость рукой.

— Я думал, вы будете сердиться, что вам запретили идти в бой, — сказал Гребнев.

— Я сердился. До тех пор, пока не увидел, что моя карта осталась у них на столе. Потом ещё больше, когда оказалось, что без меня всё работает.

Командир тихо засмеялся и тут же поморщился от боли. Они оба понимали другую сторону шутки: если вся система держится только на одном раненом, командир обязан не радоваться его необходимости, а исправить свою систему. Гребнев показал ему лист нового порядка на берегу, где для каждого опасного участка стояли исполнитель, проверяющий и выход. Андрей спросил, не понадобятся ли когда-нибудь люди, обученные всему этому вместе. «Понадобятся, — ответил командир. — Но у меня нет права одним росчерком создать вам новую часть или поставить вас во главе флота. Сначала научите моих ходить рядом друг с другом». Это было приглашение к работе, не аванс на звание.

У ворот стоял Карпов, ожидая его после разговора. Плечо почти перестало болеть, хотя Бельская всё ещё держала запрет на тяжёлые тросы. Боцман передал маленький свёрток: починенная лямка, за которую они держались у старой рамки. Андрей спросил, зачем она ему. «Чтобы помнили, сколько в ней было узлов не вами завязано», — ответил Карпов и быстро добавил, что давно хотел снять с неё негодную медную пряжку, но ничего приличнее для подарка на острове не нашёл. Им обоим было легче говорить о плохой пряжке, чем о тех, кто погиб до дня, когда лямка пригодилась.

День возвращения жителей на косу никто не назначал. Кузьмин пересчитал уцелевшие дома и обнаружил, что половина старых дров сложена у опасной стены. Акулина попросила хотя бы перевезти связки, пока днём держится морозец и телега не вязнет в мокрой земле. Ковалёв с двумя рабочими дал ей короткое разрешение на путь, который обследовали сначала без неё; сама женщина ждала в безопасном месте, показывала, что брать, а что оставить до полной проверки. Варя получила свою коробку с рисунками и плакала от злости: лист с домом пах чужой сухой солью, хотя она прятала его в закрытой комнате. Аглая предложила положить лист под пресс с чистой бумагой. Ребёнку не обещали вернуть море на место, помогали спасти один лист.

Гуров сообщил Сомову, что на двух опорах уже можно вести ограниченное дежурство ночью, если после каждой смены проверять железные кольца. Пасынков принёс журнал, где записал не только изменения шкалы, но и перерывы оператора на сон. Две ночи назад это могло показаться лишней графой. После истощения Шахова её отсутствие стало бы небрежностью. Шахов вышел в коридор, увидел новую страницу и попросил внести, что больше не будет скрывать онемение пальцев ради красивой ровной линии на приборе. Гуров ответил, что тоже обязан замечать пальцы людей, когда смотрит на линию. Смена, рассчитанная с учётом человеческого тела, стала частью новой защиты не хуже магического сплава.

Тучкова направила в Петербург два отдельных письма. В первом — измерения изменившейся борозды с условиями наблюдения и шириной ошибок. Во втором, адресованном коллегам, — просьба не присылать экспедиции без врачей, обученных сапёров и способа остановить опыт по их требованию. Её не просили украшать государев доклад словом «невозможное». Если однажды кто-то захочет использовать северный проход, сначала ему придётся прочесть, сколько чужого труда ушло на простое право сделать шаг назад. Андрей услышал об этих письмах от Ростовцева и впервые понял, что Варвара останется здесь не ждать его возвращения, а вести свою большую собственную работу.