Страница 195 из 205
Илья Андреевич Ростовцев пришёл к посыльному столу после разрыва кабеля и положил рядом с листами старую запись Климова. Там было обозначено, как телеграфист проверял при шипении линии не одно подтверждение, а второе независимое. Сегодня молодой связист выполнял работу покойного не подражанием жестам, а тем, что оставил в системе место для чужой проверки. Он написал в журнале своё имя, имя младшего дежурного и настоящую, приблизительную минуту разрыва. Точная секундна́я цифра, которую он мог бы придумать, разрушила бы доверие к остальным страницам.
К вечернему подсчёту погибших у большого пролёта не прибавилось новых имён, но списки ранений выросли. Ефим Беликов не мог сжать руку, Буторину требовалось надолго обездвижить плечо, Ушакову — ещё одна проверка кисти, Карпову — несколько дней без тросов. Двух матросов с белой пылью на коже изолировали до определения, опасна ли она. Человека, который потерял голос после вида чужой ступени, Бельская отослала к печке и дала поручение простое: сообщить повару, сколько будет людей на ужин. Повар, хотя и ругался, спросил его имя и дождался ответа. Когда говоришь «никто не погиб сегодня», каждый живой больной всё равно остаётся обязанностью.
У дома Поповой Рыжов остановился с Лыткиным перед разрушенной половиной хлева. С точки зрения обороны дом остался вне главного прорыва и мог служить ориентиром. Для Акулины это было место, где прежде зимовала коза и лежали дрова. Вход туда не разрешили до осмотра камня, но связку её ключей уже не хранили у командира: вернули хозяйке при учительнице, объяснив, что запертые двери имеют значение даже тогда, когда само здание пока закрыто для людей. Акулина спросила, жив ли голубятник Глушков. Он был в школе и ждал такого же ответа о птицах. Рыжов обещал сообщить обоим, когда можно будет увидеть не только крыши издалека.
За столом у штабного окна Гуров рисовал состояние двух опор после боя. Он не мог обещать, что они выдержат ещё один большой выход завтра: материалу требовалось охлаждение и разбор повреждений. Сомов велел поставить резервный дозор там, где не нужен непрерывный магический заслон, а вторую опору оставить защищать больничную лестницу. Маг просил дополнительных операторов с материка. Черкасский обещал передать требование без слова «после победы», которое в Петербурге легко превратилось бы в распоряжение прекратить снабжение. До прибытия людей они сократили доступную береговую полосу и закрасили её на карте серым, чтобы караул не принимал старую линию за действующую.
Кулешов нашёл Карпова возле печи. Тот не снимал боцманский ремень и всё время пытался подняться при каждом стуке в дверь. Боцманмат поставил перед ним список матросов с отметками о каждом: кто сменён, кто ранен, кто под наблюдением, кто в школе помогает с повозками. Карпов задержался на фамилии Гранилова. После видения погибшего Нестерова матрос не выпросил освобождения от службы, но в последние часы боя его пост сделали короче и дали рядом второго человека. Он выдержал смену. «Тогда у него завтра не должно быть двух», — сказал Карпов. Кулешов согласился, расписался за отделение и в первый раз забрал список с собой без просьбы отдать начальнику обратно.
Возле окна лежало письмо Дарье Нестеровой, начатое ещё до прихода большого существа. На первом листе Карпов подробно объяснял, почему Савелий оказался в нижнем зале в ночь аварии, кто пытался ему помочь и какой час Бельская поставила в медицинском заключении. На втором, помятом от частых поправок, он пытался написать Мите. Прочитав слово «герой», зачеркнул его: ребёнок должен знать, что отец был человеком, у которого были привычки, обещания и неубранные вещи, а не объяснением смерти. Попросил Кулешова назвать одну смешную историю, которую Митя сможет пережить. Тот вспомнил, как Нестеров чинил глухой корабельный звонок, бил по нему деревянной ложкой, пока не привлёк половину камбуза. Они оба рассмеялись слишком коротко и наконец дописали абзац.
У батареи Игнатьев отдельно собирал сведения для семьи Назара Егорова. Предыдущее извещение ушло по службе, настоящий адрес жены нашли лишь сегодня. Зябликов не согласился отправлять второе письмо без объяснения места матроса у орудия. Когда Назар погиб, защищённая позиция подающих ещё не имела щита. После его гибели появилась. Эта поправка ничего не исправляла задним числом, но свидетельствовала, что его последнее дело не исчезло в красивых словах о жертве. Молодой Филипп Киреев попросил поставить свою подпись под общим письмом; он работал за тем же щитом и знал, какая часть металла удержала сегодня другую жизнь. Игнатьев позволил, предварительно вычеркнув любую фразу, будто матрос погиб ради абстрактной тайны государства.
В канцелярии уточнили ещё одно извещение — матери Ильи Климова. Пустой футляр в сухой камере мог относиться к его катушке, но число на печати не удалось прочесть после белого обвала. Черкасский запретил превращать неопределённую улику в письмо семье: человеку, потерявшему сына, не нужно ещё одно ложное завершение истории его убийства. Писарь внёс в реестр только то, что установлено: телеграфист погиб на посту, следствие продолжается, его вещи после сверки вернутся. Отдельно Ярославцев оформил требование искать не только предмет, но и человека, последним вывезшего действительную катушку с линии. Защита берега не была оправданием забыть преступление.
Ростовцев после отчёта долго не уходил от стола. Между отметкой об артиллерийском попадании и фактическим разрывом на ленте стояла пауза, которая сначала казалась ему пятном на всей операции. Он пересчитал её трижды и поймал себя на попытке перенести время сигнала так, чтобы линия выглядела безупречно. Младший дежурный, бывший с ним у рычага, сказал, что сам помнит, как белая пыль закрыла дверь, и может подписать задержку. Они не делали вид, будто несвоевременность сама по себе достоинство. Именно эта пауза позволила Ковалёву не тянуть кабель до удара по панцирю, зато запас времени мог кончиться на десять ударов сердца раньше. Ростовцев внёс оба обстоятельства в отчёт. Если когда-нибудь эту схему попробуют повторить на другом берегу, людям потребуется её настоящая цена, а не гладкая история молодого связиста.