Страница 196 из 205
На рассвете Гуров разрешил Лыткину зайти только до старой сухой ступени. Тот вернулся с горстью соли, зажатой в банке. После выключения трёх узлов соль появлялась меньше, однако точная прямая кромка у камня никуда не делась. Оператор записал наблюдение в журнал длительного надзора, не снабдив его словом «остаток» как знаком исчезающей угрозы. Разлом мог ослабеть и стать устойчивее; оба изменения иногда идут вместе, что радовало бы учёного за столом и пугало человека, живущего у берега. Лыткин спросил, куда в таком случае выводить повозки зимой. Гуров ответил, что для ответа нужны новые осмотры, а до них — сохранять сегодняшнюю верхнюю дорогу свободной.
Третьяк вместе с плотником Гришиным заново проверил старый свод, под которым ранило Гребнева. Первое желание было обрушить остаток и замуровать его, пока там больше никто не пострадал. Ковалёв показал, что через один край шла сухая пожарная лестница; после полного завала больничная дорога потеряла бы запасной выход. Выбрали подпорки и охрану до инженерной разборки. За это решение расплачивались каждую смену: два человека стояли у стены вместо другой работы, смотрели на камень и отмечали малейшее движение. Когда старую беду нельзя удалить одним ударом, повседневная ответственность не выглядит эффектно, но занимает те же настоящие часы.
Черкасский зашёл в лазарет не к Андрею. Спросил Бельскую, когда можно говорить с Гребневым о том, что оборона удержала берег. Доктор ответила: когда тот сам проснётся и сможет вынести два предложения. До ответа он стоял у окна, в которое проникал первый настоящий, не белый свет утра. На подоконнике лежала детская деревянная пуговица, когда-то оторвавшаяся с мешка для белья; Авдотья оставила её для починки. Черкасский убрал её в сторону, чтобы врач случайно не смахнула. Предмет был ничтожным по сравнению с донесениями о существах и разрушенных рамках, но после часов, когда каждую вещь хотелось принять за знак другого мира, обыкновенная пуговица казалась мерой того, что ещё не отняли.
У дверей Елагина предупредила Черкасского: даже если Гребнев узнает его, не следует просить командира разъяснить всю оборону ради столичного доклада. Сомов сохранил записи приказов, каждый начальник участка оставил свой журнал, и завтра следователи смогут сверить время. У раненого сейчас другая работа — удержать собственное дыхание ровным. Действительный тайный советник не стал защищать своё право войти одним лишь титулом. Попросил сказать ему, если голос повысится, и остался в стороне от носилок, чтобы сестра могла подойти к больному первой.
К вечеру командир открыл глаза и прежде всего попросил воды. Ему дали немного после разрешения врача. Он спросил о двух найденных матросах. Поспелов и Зотов живы. Потом — о гражданских. В школе по последнему пересчёту все; Бобров жив. Наконец о береговой батарее. Сомов сообщил, что она удерживает внешний сектор. Гребнев слушал по одному ответу и не пытался подняться. Он хотел узнать фамилию матроса, который выносил колокол из-под обвала. Чирков, ответил Сомов, уже на смене; распоряжение о его отдыхе готово. Гребнев долго смотрел в ту сторону, откуда доносились негромкие удары колокола, и словно проверял, что между двумя разговорами не потерялся этот человек. Потом спросил, с кем теперь обсудят два действующих магических поста. Ему назвали Гурова и Сомова, добавили, что решение о сменах уже принято. Он не искал повода забрать командование из больничной койки. После долгой паузы сказал: «Берег удержан». Бельская попросила его больше не говорить; Сомов вынес слова как короткую сводку, а не поздний боевой приказ.