Служба продолжается

Андрей видел два положения его тела разом: нынешнее и то, в котором ремень оборвётся. Как вчера с цепью, движение возникло раньше решения. Он положил ладонь на косяк, чтобы удержать самого себя, и не почувствовал дерева. Пальцы встретили холодную твёрдость на ладонь дальше, чем должна быть стена. Внутри позвоночника одновременно словно распрямили проволоку.

Всё железо на мгновение остановилось: ручка двери, открытая пряжка ремня, крюк лебёдки. Не пространство целиком и не люди; именно металл, который был соединён с непонятной пятой цепью. Оболенский успел увидеть, что чужая сила прошла и сквозь его защиту, и мимо неё. Малинин успел упасть на локти. Нестеров, лишившись тяги страховки, рухнул на бок — вне линии, по которой уходила плита.

Потом натяжение вернулось. Крюк ударил о камень. Андрей упал в проходе, не зная, удастся ли сделать следующий вдох. Сердце перескакивало через удар, посылало два подряд, замолкало. На языке появился вкус сырой меди. Когда пальцы опять нашли дверной косяк, тот находился там, где положено.

— Плеханов! — Бельская опустилась рядом. — Не вставайте.

Он хотел показать в сторону технического отсека, где за белой складкой ещё оставались люди. Рука поднялась сама, но вместо указательного пальца он увидел темнеющие вены под кожей, словно холод шёл вдоль них от кисти к плечу.

— Боковой ход, — сказал он. — Насосная ниша. Если туда выйти, дверь с этой стороны не хлопнет.

— Он о каком ходе? — спросил Сомов.

Оболенский показал схему. Ниша на ней была закрыта старой перегородкой, годами считавшейся глухой. Если Андрей ошибался, открыть её сейчас означало снять единственную защиту с соседней камеры. Если был прав, там оставалась дорожка, по которой Малинин и Ковалёв смогут выйти без повторной складки.

— Ждём замера, — приказал Оболенский.

— Замерите — дорога исчезнет, — Андрей попытался говорить спокойно. — Видно по правой кромке. Она держится на обратном ходе насоса.

— Вы сейчас не наблюдатель, — сказал офицер. — Вы раненый. Мы измерим.

Он не произнёс этого ради власти. У него были люди за перегородкой и люди снаружи; сказать «верю» человеку, который только что упал с остановившимся сердцем, было бы безответственно. Ковалёв, однако, из отсека сообщил, что воздух в нише двигается наружу. Независимое наблюдение пришло через две минуты; Оболенский немедленно велел проверять ход.

Андрей не дождался разрешения. Он поднялся, когда Бельская отвлеклась на принесённые носилки, дошёл до старой перегородки и указал Малинину на заклёпку, которая с виду оставалась холодной, хотя вся стена нагрелась. Его движение было нарушением прямого медицинского запрета и границы рабочего места. Впоследствии он мог сколько угодно говорить, что искал единственное безопасное место: он не имел права отводить рабочего от уже полученного приказа.

— Не трогайте! — окликнул Оболенский.

Андрей отступил. До заклёпки он не дотронулся. Но успел сказать, что слева от неё идёт сухой шов, а справа начинает темнеть раствор. Ковалёв проверил стену молотком и подтвердил пустоту за сухим швом. Тогда Оболенский приказал ему вскрыть перегородку, отвести людей и сразу закрепить проём. Иной приказ исходил от него, с его ответственностью; отступить от запрета Андрей уже успел сам.

Доски не поддавались, пока Малинин не вынул старый медный стержень. За ними открылся узкий проход для обслуживание труб; часть его кто-то заложил кирпичом, но к полу осталась щель. Ковалёв протолкнул в неё сначала ящик с журналом показаний, затем свой плечевой ремень. Сомов из коридора велел выбросить журнал. Ковалёв ответил, что он уже вышел первым, а журнал теперь можно нести следом. Капитан не засмеялся; он помог вытащить обоих.

Нестерова принимали на носилки отдельно. Ремень на нём не лопнул. Между плечом и грудной клеткой не было видимого удара. Он жаловался только на странное ощущение, будто вдохнув воздух, он не может его выдохнуть до конца. Бельская слушала лёгкие, пересчитывала пульс, просила назвать год и имя сына. Все ответы матрос давал верно. Она всё равно велела не отпускать его даже до ближнего санчасти на повозке: носилки несли в лазарет люди с ровным шагом.

На контрольной пластине после происшествия оказался узор из двух пересекающихся знаков. Внутренний путь — короткая резкая перемена в составе тканевого отражения — ещё можно было объяснить общим выбросом поля. Второй след начинался от Андреевой ладони и заканчивался на железном крюке в тот самый промежуток, когда крюк висел неподвижно. Бельская сравнила время с записью Оболенского. Не одной ленты, не одного субъективного свидетеля было достаточно; вместе они оставляли мало удобных объяснений.

— Это не два полноценных пути, — сказала доктор, чтобы Сомов записал точно. — Я подтверждаю признаки работы внутреннего и внешнего каналов одновременно. Подтвердить устойчивую способность пока нельзя.

— Он сделал это по своей воле? — спросил Сомов.

— Спросите его, когда он сможет вспомнить собственный вдох.

Андрей лежал под одеялом и слышал каждое слово. Он не знал, как остановить крюк снова; едва ли смог бы заставить дрогнуть ложку на подносе. Ему не хотелось доказывать это опытным путём. Бельская пришла позже и без особой нежности убрала с тумбочки контрольную пластину: человек с перебоями сердца не должен соблазняться проверить свою необычность в одиночестве.

Нестерову отвели отдельную койку у печки. Сначала он требовал открыть окно: воздух в палате казался ему густым, как сырой войлок. Через час попросил закрыть. Мартынов менял грелки и каждый раз отмечал, что горячая ткань у правой стороны груди остыла быстрее, чем у левой. Для внешнего осмотра на теле матроса не было нового повреждения. Только тень под ключицей при свете лампы иногда падала на стену не туда, куда должна.

Бельская попросила Тучкову принести пластину. Тучкова дошла до кровати, остановилась, оглянулась на дверь и вдруг не смогла понять, с какой стороны стоит печка. Она смотрела прямо на неё, но осмысленно указывала в противоположный угол. Мартынов усадил её, а сам принёс прибор. На левой ладони исследовательницы обнаружилась ожоговая сетка, хотя нагретого предмета она не касалась. Вероятно, защита Оболенского поймала часть искажения; частью расплатилась та, кто держала измеритель.

— У неё зрение? — спросил Андрей у доктора, когда та вернулась к его койке.

— Глаза видят. Пространство перестало собираться привычно. Я не знаю, сколько это продлится.

— А Оболенский?