Служба продолжается

— Смещение плеча, перегрузка. Ходит и хочет командовать. Тот же возраст болезни, что у вас.

Андрей подумал о собственной маленькой войне с врачами и не стал говорить, что офицеру дисциплина нужна больше. Он хотел выяснить, была ли чья-нибудь ошибка причиной включения пятой цепи. Пока ясно было только, что механизм сработал после приказа остановить демонтаж. Начало опасности могло быть заложено раньше, когда кто-то вывел скрытый контакт под уже известным оборудованием. Найти это «когда-то» без схемы было труднее, чем обвинить человека у отвёртки.

Климов принёс испорченную ленту утреннего донесения. В самый момент аварии внешний провод пропустил серию коротких помех, равных по длительности работе насоса. Это мог быть разряд; мог — попытка передать сигнал из нижней камеры. Климов не стал выдавать одно за другое. На листе он записал и то, и другое, а рядом время по собственным часам и по станционным, которые расходились на полторы минуты. Его бережливость к незначительному вдруг казалась Андрею спасительным свойством.

В половине четвёртого Нестеров спросил бумаги. Мартынов предложил написать под его диктовку, но матрос отказался. Он надолго выводил первую строчку, будто рука помнила, что привыкла держать ключ, а не перо. На листе появились имя Дарьи и просьба не заставлять Митьку «выучить все правила сразу». Затем он свернул бумагу и убрал под подушку.

Карпов, пришедший сменить пост, спросил, не нужен ли кому-то на ночь лишний человек. Бельская сказала, что нужен для наблюдения — не вахта у двери, а тот, кто сумеет заметить изменение дыхания. Боцман поставил табурет у койки. За полчаса разговора они ни разу не вернулись к вчерашней штольне. Карпов жаловался на испорченную печь в казарме, Нестеров рассказывал, как сын в последнем письме придумал мост через целое море, чтобы отец возвращался пешком.

— Почините мальчику его одинарное «т», — сказал Карпов.

— Он специально так пишет. Через наше море нужен маленький мост. Зачем ему две доски?

Они смеялись, и Андрей, слышавший голоса из соседней палаты, впервые подумал, что ошибка измерений Бельской могла оказаться безопасной. Через несколько минут в смехе возникло лишнее молчание. Нестеров стал отвечать после вопросов с такой задержкой, словно каждому слову приходилось проходить длинный узкий коридор. Доктор взяла у него руку. Пульс оставался измеримым, глаза следили за её лицом. Но на пластине пространство вокруг грудной клетки показывало размер, не совпадавший с расстоянием между её собственными ладонями.

— Что с ним? — спросил Карпов.

— Не трогайте ремни и не поднимайте его. Мартынов, вторая лампа. Тучкову пока не звать.

Она пробовала поддержать дыхание теми средствами, которыми здесь спасали утопленников и раненых в грудь. Попросила послать за корабельным лекарем Ларионовым, который лучше знал последствия полевого удара. Ларионов пришёл без фуражки, забыв её у караульной, и принёс на широких ладонях аппарат с теплым стеклянным клапаном. Вдвоём они спорили не о теории, а о том, сколько минут можно давить в одном месте, не повреждая ткань.

— Я дышу, — сказал Нестеров, хотя воздух выходил с тихим присвистом. — Скажите, почему вы так на меня смотрите?

— Потому что считаю, — ответила Бельская. — А вы смотрите на меня и считаете со мной.

Он послушался. На восьмом счёте показалось, что становится легче. Ларионов увидел в поле короткую освободившуюся дорожку, но она снова сложилась под ребром. На обычном снимке это выглядело бы как вопрос, не имеющий места в обычной анатомии. Андрей стоял в дверях палаты, хотя доктор велела ему лежать. Никто не отослал его сразу: мешал он меньше, чем несколько санитаров, и молчал.

Сомов пришёл к палате вместе с Оболенским. Погоны обоих были покрыты каменной пылью. На вопрос, не требуется ли доставить другой прибор, Бельская ответила, что сейчас требуются тишина и ещё двое подготовленных рук. Сомов дал людей и увёл офицера в коридор. Там он узнал, что кабель пятой цепи всё-таки обнаружен: он проходил не под аккумулятором, а под водосливом и замыкался на ручную помпу, поставленную для борьбы с сыростью. Замкнуть цепь могло само отключение общего питания. Нельзя было уверенно сказать, сделал ли кто-то так намеренно. Можно было утверждать, что стандартная инструкция не описывала реальной установки.

Андрей не видел находки и не стал её дополнять воображением. Ему хотелось спросить, почему люди не заложили ещё вчера боковой ход. Но тогда пришедшие бы сначала должны были знать, что ход открыт, а он сам утром не был в этом уверен. В памяти становилось всё больше условных времён, ни одно не давало Нестерову нового вдоха.

К семи вечера над островом поднялся туман. Ларионов отослал Мартынова нагреть инструменты: холодный металл причинял матросу сильную боль, хотя прикосновения ткани он почти не чувствовал. Карпов читал письмо сына — вслух, потому что Нестеров велел прочесть «как оно написано, без исправлений». Там было про мост, школу и новый деревянный корабль, который плохо держится на воде. На слове «борт» больной попросил перечитать предложение, чтобы успеть увидеть корабль в голове.

Андрей ушёл, когда понял, что слушает письмо как право, которое ему никто не давал. В коридоре Оболенский делал запись для журнала происшествий, поддерживая больное плечо другой рукой. Подробности писались труднее, чем его собственные короткие приказы. Он остановился напротив строки «Плеханов предупреждал о боковом ходе».

— Вы его действительно видели? — спросил он.

— Я увидел, что расстояние меняется. Додумал про нишу. Если бы Ковалёв не подтвердил воздух, я не имел основания туда людей вести.

— А сами пошли.

— Да.

— В рапорт внесу.

— Так надо.

Оболенский не обрадовался соглашению. Его мучило не желание поймать Андрея на вине: в пустой нижней камере оставались двое матросов, и любая новая попытка спасения теперь потребует людей, которых он уже не способен послать туда с уверенностью. Он распрямил плечо, не выдержал и снова прижал руку к боку.

— Приказ вывести расчёт был до вспышки, — сказал Андрей. — Вам это подтвердят все.

— Подтвердят. Приказ не успел ничего изменить. Иногда на бумаге правота остаётся, а человека нет.