Служба продолжается

— А если ничего не кажется?

— Не огорчайтесь, боцманмат. Борозда постарается.

Оболенский распределил порядок. Впереди шли он и Тучкова, в десяти шагах — Ростовцев с Дробышевым, затем Андрей и Карпов с санками, замыкал Кулешов. Интервалы требовалось держать не по виду, а по верёвке: всех соединили тонким красным шнуром с легко разрываемыми петлями. Если пространство растянет дорогу, верёвка покажет раньше глаза.

— В моём мире так ходили по леднику, — сказал Андрей.

— Пространство тоже умеет проваливаться, — ответила Тучкова.

Первые две версты дорога шла по старой колее. Слева стояли сосны, припорошенные снегом, справа между камней серело море. Следы поисковых групп пересекались и терялись. Каждые полверсты попадались вехи. На третьей медный наконечник был погнут, у четвёртой стекло лопнуло изнутри.

Дальше началась каменная гряда.

Снег скрывал мелкие следы, но не мог скрыть работу веса. Андрей заметил две параллельные ложбины под свежим слоем. Они шли не по тропе, а срезали поворот между валунами.

— Стоп, — сказал он.

Оболенский поднял кулак. Группа остановилась.

— Что?

— Сани.

— Следов нет.

Андрей снял перчатку и продавил снег пальцами. Под верхним рыхлым слоем находилась плотная корка. В двух местах она была спрессована глубже, на расстоянии чуть больше аршина.

— Полозья. Проходили до позавчерашнего снегопада. Тяжёлые. Здесь свернули, потому что на тропе угол круче.

Карпов проверил вторую ложбину.

— Верно. Ящик везли длинный, задним концом цеплял камень.

На валуне сохранилась красная царапина. Та же минеральная пыль была на рукаве Струнина и у старого причала.

Тучкова установила прибор. Кольца повернулись к ложбинам.

— И поле тянется этим маршрутом. Накопители возили заряженными. Слабо экранированными либо слишком часто.

Оболенский нанёс линию на карту.

— Основная тропа идёт севернее.

— Следы — северо-восток, — сказал Андрей.

— Вижу.

— На карте там обрыв.

— Тоже вижу.

Лейтенант не любил комментарии, которые мог сделать сам. Андрей промолчал.

Они пошли по следу саней. Через сотню шагов колея пересекла осыпь и исчезла. Оболенский отправил Дробышева вперёд на длину верёвки, сам проверил край. Под снегом нашлись железные скобы, вбитые в камень. На них когда-то крепили лебёдку. Металл был свежий, без ржавчины.

— Регулярный маршрут, — сказал Карпов. — Одни сани так не протащишь. Здесь таль ставили.

Кулешов нашёл в щели обрывок каната, пропитанный той же сладковатой смазкой, которую обнаружили на сапоге Шубина.

В полдень фон достиг четырёх с половиной. Тучкова велела надеть защитные очки — не тёмные, а с тонкой серебряной сеткой между стёклами. Мир через них стал желтоватым. По краям камней иногда пробегали синие полосы, которых без очков Андрей не видел.

Старая рана в бедре ныла. После Архангельска он спал три часа, переход через врата оставил тяжесть в затылке. Но дыхание держалось ровно, ноги слушались. Бельская перед выходом заставила выпить густой горький состав и велела записывать каждую волну тепла вдоль позвоночника. Пока тепла не было. Только холод, пот под рубахой и привычная усталость похода.

Дорога спустилась в ложбину, закрытую от ветра. Там Оболенский объявил десять минут привала. Дробышев выставил охранение, Кулешов проверил сигнальную катушку, Ростовцев начал разворачивать карту прямо на снегу.

— Сначала ноги, — сказал Андрей.

Мичман поднял голову.

— Что?

— Правый сапог у вас мокрый. С утра шаг короче. Если не смените портянку сейчас, к сумеркам сотрёте пятку.

— Я в состоянии следить за собственными сапогами.

— Тогда следите.

Ростовцев покраснел. Оболенский услышал, но смотрел на карту.

— Илья Андреевич, — сказал он, — проверьте ноги.

Мичман сжал челюсть.

— Есть, господин лейтенант.

Он сел у валуна, снял сапог. Портянка действительно была мокрой, на пятке кожа побелела.

Карпов без комментария протянул сухую пару. Ростовцев перемотал ногу неловко. Андрей присел рядом.

— Дайте.

— Я умею.

— Вижу.

— В Морском корпусе нас учили.

— Значит, плохо запомнили. Складка уйдёт под пятку.

Ростовцев хотел возразить, потом молча отдал ткань. Андрей перемотал быстро, плотно, без узлов.

— Это тоже часть великой войны? — спросил мичман.

— Большая часть войны состоит из сухих ног, воды и людей, которые вовремя сходили в кусты. Остальное потом рисуют художники.

Дробышев в охранении хмыкнул.

— Не отвлекаться! — резко сказал Ростовцев.

— Не срывайтесь на него, — тихо произнёс Андрей. — Я вас задел.

— Вы постоянно переходите границу.

— Сейчас — да. Простите, господин мичман.

Прямое извинение смутило Ростовцева сильнее шутки.

— Я… принято.

Тучкова сидела на санках и ела холодное мясо, наблюдая за ними.

— Удивительная система, — сказала она. — В вашем флоте старшие мичманы зашивают пятки младшим?

— Если требуется.

— А потом спорят с офицерами?

— Если требуется.

— Начинаю понимать господина Ярославцева.

Оболенский сложил карту.

— Привал окончен.

Через полверсты они нашли первый ложный след.

Колея саней уходила к морю, становилась глубже и обрывалась у припайного льда. На белой поверхности тянулись две ровные полосы на север. Дробышев обрадовался:

— Увезли по льду.

— Нет, — сказал Андрей.

Оболенский повернулся слишком быстро.

— Обоснуйте.

— Полозья на льду есть, следов лошади нет. Люди тоже не шли. Полосы сделали верёвкой или отдельным полозом, тащили с берега, потом вернулись по камням.

— На льду снег задуло.

— Тогда задуло бы и полосы. Они одной свежести.

Карпов спустился к кромке и присел.

— Тут цепь волокли, — подтвердил он. — Зубья царапают поперёк.

Тучкова проверила прибор.

— Поле продолжает идти вдоль гряды, не к морю.

Оболенский посмотрел на Андрея.

— В следующий раз сначала говорите мне, потом вывод.

— Сначала сказал «нет», чтобы Дробышев не вышел на лёд.

— Он не получил приказ двигаться.

— Он уже перенёс вес на переднюю ногу.

Дробышев виновато отступил от края.

Лейтенант помолчал.

— Справедливое замечание. Дальше идём по гряде.