Страница 90 из 98
Романов кивнул, и его пальцы сжали корпус «Поля-21», и он почувствовал, как металл нагревается от его ладони, как кнопка включения пружинит под большим пальцем, как антенны дрожат от ветра, который проникал сквозь щели в брезенте. Голос его был ровным, когда он сказал:
— Тридцать минут. Потом — выключаем. За это время мы должны перегруппироваться, проверить позиции, подготовиться к следующей волне.
Дед сидел у стены, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он поднял голову, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:
— В Чечне у нас не было таких устройств. Мы просто прятались и молились. Но если это работает — включай. Мы будем ждать.
Очки сидел у входа, и его бинокль был у груди, и его глаза были устремлены в щель брезента, как у человека, который даже в этой темноте продолжает наблюдать, и его голос был тихим, но ровным:
— Я буду смотреть в небо. Если увижу что-то — крикну. Но если «Купол» работает — они нас не увидят.
Романов кивнул, и его палец нажал на кнопку. Щелчок был сухим, резким, как выстрел, и в первое мгновение ничего не произошло — только тишина, которая стала ещё плотнее, ещё тяжелее, как будто воздух превратился в глину. Потом устройство загудело — низко, ровно, как трансформаторная будка, которая работает на холостых оборотах, и этот гул был вибрацией, которая проходила сквозь пальцы, сквозь тело, сквозь землю, и в этом гуле было что-то механическое, но не живое, не то, что издаёт дрон, ищущий цель, маневрирующий, дышащий смертью.
Эфир замолчал. Треск помех, который был фоном всё это время, исчез, и на его место пришла абсолютная тишина — не та, что была в блиндаже, а другая, более глубокая, как будто кто-то выключил весь мир, оставив только их, в этой глине, в этом гуле, в этой тишине. Романов прислушался, и в этой тишине не было ни голосов, ни сигналов, только гул «Поля-21», который был ровным, как дыхание, и в этом гуле было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что они всё ещё живы, что они всё ещё могут действовать, что у них есть шанс.
— Теперь мы — невидимы, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, но в нём появилась новая нота — что-то похожее на горечь, которая приходит, когда ты знаешь, что цена невидимости — глухота. — Но и глухи. Действуем по плану. Если слышите взрывы — укрывайтесь. Если увидите дронов — не стреляйте, если не уверены, что попадёте. Мы — экономим патроны.
Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и его дыхание стало ровнее, как у человека, который принял решение и знает, что делать. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, оставляя на бумаге чёткие, аккуратные буквы. Дед кашлянул, и его палка стукнула о глину, и он сказал, и его голос был хриплым, но ровным:
— Понял. Действуем.
Очки не ответил, но его бинокль был направлен на небо, и его дыхание было ровным, и он ждал, потому что знал, что его задача — смотреть, а не говорить.
Романов сидел в центре блиндажа, и его пальцы сжимали «Поле-21», и его тело было неподвижным, как камень, как часть этого подземного мира, который уже не отличался от окружающей пустоты. Гул устройства был ровным, как метроном, отсчитывающий минуты, и в этом гуле было что-то, что напоминало о том, что время не остановилось, что оно течёт, как вода, которая уходит, оставляя за собой только мокрый след, который высыхает, превращаясь в пыль. Он считал минуты. Одна, две, три. Тридцать минут — это много. Тридцать минут тишины, которая могла взорваться в любой момент. Тридцать минут невидимости, которая была их единственным шансом.
Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Мы — невидимы. Но и глухи. Если они пойдут в атаку — мы не узнаем об этом, пока не увидим их. Если они пошлют дронов — они не увидят нас, но мы не увидим их. Это — игра, в которой выигрывает тот, кто первым увидит. И мы должны быть первыми». Слова были простыми, но в них была тяжесть, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет, как ответственность, как жизнь, которая была не только его собственной, но и их.
Глина под телом была холодной, влажной, и она прилипала к форме, к рукам, к лицу, оставляя на коже липкий, холодный след, и он чувствовал каждую её частицу, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму. Дыхание было ровным, но поверхностным, как у человека, который знает, что воздух может быть отравлен, и он не позволял себе расслабиться, потому что расслабиться — значит умереть, потому что «Купол» работал, но он не мог работать вечно, и когда он выключится — они снова станут видимыми, снова станут слышимыми, и тогда враг вернётся.
Тридцать минут. Полчаса тишины. Полчаса невидимости. Полчаса жизни.
Глава 66. ПОСЛЕДНЯЯ МИЛЯ
Гул нарастал из ниоткуда, прорастая сквозь тишину, которую создал «Купол», — тонкий, вибрирующий звук, который не должен был существовать, потому что РЭБ глушил все сигналы, все частоты, все каналы, на которых могли работать дроны, и в этой тишине, которая была плотной, как глина, любой звук был чужеродным, как голос в пустой комнате, как шаги в безлюдном месте. Сначала это был едва различимый писк, как комариный укус в темноте, но через секунду он наливался металлом, становился плотнее, острее, превращаясь в тот самый визг, который резал воздух, как бензопила, которой режут кость, и этот звук проходил сквозь барабанные перепонки, оставляя за собой боль, которая пульсировала в черепе, как заноза.
Пальцы Романова сжали тепловизор, и холодный металл обжёг ладонь, когда он поднёс его к глазам, и мир исчез — чёрное поле, на котором горело белое пятно, но это пятно не двигалось хаотично, не маневрировало, не искало цель. Оно летело прямо, с той же уверенностью, с какой летит пуля, выпущенная из ствола, который уже знает, где цель, и в этой уверенности было что-то механическое, холодное, лишённое той живой нервной дрожи, которая отличала обычные FPV, управляемые операторами, которые ошибались, боялись, пытались обмануть сеть. Этот дрон не искал. Он знал. Он запомнил.