Страница 89 из 98
Романов не дышал. Его сердце билось ровно, как метроном, отсчитывающий секунды, и в этих секундах была вечность, которая тянулась от одного удара к другому, как глина, которую месишь руками. Он считал — один, два, три, — и тени двигались, и их шаги были бесшумными, и они прошли мимо, не заметив, не почувствовав, не увидев, потому что он был частью земли, частью глины, частью этой тишины, которая была его единственным убежищем. Они прошли, и их силуэты растворились в темноте, и гул их шагов затих, и тишина снова стала плотной, как глина, и в этой тишине слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, как шум крови в собственных ушах.
Тело Романова поднялось, и его дыхание вырвалось из груди, как выдох, который он держал слишком долго, и его голос был ровным, когда он сказал, и в этом голосе была не радость, а скорее констатация факта, как запись в отчёте:
— Пронесло. Но они ищут нас. Мы должны быть готовы к бою в любую минуту.
Слова повисли в воздухе, смешались с тишиной, и Кеды поднялся, и его лицо было вымазано грязью, но в его глазах была уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что можешь выжить, если будешь делать то, что должен. Дед поднялся, и его кашель разорвал тишину, но он подавил его, и его дыхание было хриплым, но ровным, когда он сказал, и его голос был тихим, как у человека, который говорит с прошлым:
— В Чечне они тоже обходили нас. Мы меняли позиции каждую ночь. Но они находили нас. Всегда находили.
Романов кивнул, и его пальцы сжали автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, и его взгляд был устремлён в черноту, которая начала светлеть на востоке, и в этом свете было что-то, что напоминало о том, что ночь заканчивается, что рассвет близко, что они продержались, что они выжили. Но они искали их. И они найдут. Вопрос был только в том, когда.
— Мы будем менять позиции, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Каждые два часа. Мы будем прятаться. Мы будем ждать. Но мы не сдадимся.
Тела начали двигаться, и их движения были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов, и они возвращались на свои места, и Кеды занял южный фланг, и его глаза были устремлены в темноту, и его пальцы сжимали автомат, готовые нажать на спуск, если тени вернутся. Дед занял северный фланг, и его палка стучала о глину с ровным интервалом, и его кашель становился тише, когда он вслушивался в тишину. Очки снова поднял бинокль, и его тело было неподвижным, как камень, и его дыхание было ровным, как у человека, который привык ждать. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, и его голос был тихим, когда он сказал:
— Смена сектора завершена. Позиции заняты. Все на местах.
Романов стоял в центре, и его тело было неподвижным, как часть этого ночного ландшафта, и его взгляд был устремлён в черноту, которая начинала сереть, и в этом свете было что-то, что напоминало о том, что рассвет близко, что они продержались ещё одну ночь, что они выжили. Но тени вернутся. И они будут искать. И они найдут. Вопрос был только в том, когда.
Считал минуты. Два часа до рассвета. Два часа тишины. Два часа ожидания, которое было тяжелее любого боя, потому что в бою ты действуешь, а в ожидании ты думаешь. И в этих мыслях было что-то, что напоминало о том, что они не просто солдаты, что они не просто функции, что они — люди, которые хотят жить, которые хотят вернуться домой, которые хотят увидеть звёзды не из глины, а из окна своего дома.
Глава 65. КУПОЛ
Серый свет, пробивавшийся сквозь рваные облака, стелился над СНТ, как старая простыня, выцветшая и грязная, оставляя на глине бледные, призрачные пятна, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждая воронка, каждый обгоревший ствол казались ранами, которые уже не заживут. Запах гари смешивался с запахом сырой земли и селитры, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь, и проникавший в лёгкие, как кислота, не давая вздохнуть полной грудью. Ветер стих, и тишина стала плотной, как глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.
Пальцы Романова сжимали «Поле-21» — маленькую, серую коробку с антеннами, которые торчали в разные стороны, как щупальца, и корпус был холодным, с микроскопическими царапинами, которые оставляли следы на коже, и от устройства пахло пластиком и металлом, смешанным с запахом нагретой электроники, который появлялся, когда оно работало. Взгляд скользнул по группе, которая сидела в блиндаже, и их лица были невидимы в полумраке, но их дыхание было слышно — ровное, напряжённое, как у людей, которые ждут, когда им скажут правду, от которой не уйти. Глина под ногами была холодной, влажной, и она прилипала к подошвам, когда он шагнул вперёд, и его голос был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и у Очков на посту.
— Включаем «Купол» на полчаса, — сказал Романов, и голос его был тихим, но чётким, как приказ, который не обсуждается. — Глушим дроны, но и связь теряем. Мы будем слепы для своих. Но дроны нас не увидят. Это — наш шанс перегруппироваться.
Слова повисли в воздухе, осели на глиняных стенах, смешались с запахом сырости и пота. Кеды сидел в своей нише, и его пальцы сжимали автомат, и его голос был тихим, с ноткой беспокойства, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:
— А если нас атакуют? Если они пойдут в атаку, пока «Купол» работает?
Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации, и его голос был ровным, как дыхание:
— Мы будем действовать по плану. Мы — ОС. Мы знаем, что делать. Если они пойдут в атаку — мы будем стрелять. Если они пошлют дронов — они не увидят нас, потому что «Купол» глушит их сигналы. Это — наш шанс.
Бух поднял голову, и его блокнот был открыт, и его пальцы сжимали ручку, готовую записать всё, что произойдёт, и его голос был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:
— Время работы «Поля-21» — тридцать минут. Потом — перегрев. Нужно выключить. Иначе устройство сгорит.