Страница 91 из 98
Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Он не нуждается в сигнале. У него ИИ. «Последняя миля». Он запомнил нас». Слова были знакомыми, как шрам на руке, как боль в колене, как звон в ушах, который остался после контузии, и знание, что это значит, уже было — «Купол» не защищает от того, что уже запомнило цель, от того, что летит не по сигналу, а по контуру, который был записан в память машины, которая не забывает, которая не ошибается, которая не боится. РЭБ глушил сигналы, но этот дрон уже не нуждался в сигналах. Он видел. Он помнил. Он летел.
Голос вырвался из горла, сухой и резкий, как выстрел, когда рука указала на вход в блиндаж, и тело уже двигалось, потому что знало, что делать, потому что оно училось этому все последние дни, потому что оно выживало именно так:
— В укрытие! Все в блиндаж!
Кеды рванул к входу, и его ноги не дрожали, когда он нырнул в темноту, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было частым, но ровным, как у человека, который знает, что паника — это смерть. Дед поднялся медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, но он подавил его, и его шаги были тяжёлыми, но он двигался, потому что знал, что оставаться на открытом месте — это смерть. Бух уже был в блиндаже, и его блокнот был прижат к груди, и его пальцы сжимали ручку, как будто она могла его спасти. Очки соскользнул с бруствера, и его бинокль был у груди, и его тело было бесшумным, как тень, когда он нырнул в темноту, оставляя за собой серый свет, который был разрезан на полосы брезентом.
Романов нырнул последним, и его тело ударилось о глину, и боль в левом колене отдалась острой волной, которая прошла через всё тело, как электрический ток, и он прижался к земле, и его руки закрыли голову, и он замер, вжимаясь в глину, которая была холодной, влажной, которая пахла сыростью и смертью. Гул дрона стал оглушительным, когда он прошёл прямо над ними, и его визг резал воздух, как лезвие, и в этом визге было что-то, что напоминало о том, что машина не забывает, что она запомнила их контур, что она летит прямо на них, не обращая внимания на сеть, которая была натянута над ними, потому что сеть — это преграда для оператора, но не для алгоритма, который уже знает, где цель.
Удар пришёлся рядом — не прямой, а в край траншеи, в десяти метрах от входа, и взрывная волна ударила в стены блиндажа, и глина осыпалась сверху, и комья земли упали на головы, на плечи, на руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы. Запах кордита и палёного пластика заполнил всё пространство, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, и звон в ушах был таким громким, что он перекрыл всё, оставляя только вибрацию, которая проходила сквозь тело, как электрический ток, и Романов чувствовал, как его собственное дыхание становится частым, как кровь пульсирует в висках, как глина осыпается с его спины, когда он приподнимается, пытаясь понять, жив ли он.
Тишина наступила внезапно, как обрыв звука, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Рука Романова нащупала плечо, и оно было влажным, но кровь не текла, и он понял, что осколки не задели его, что он жив, что они все живы, и его голос был ровным, когда он разорвал тишину:
— Все живы?
Голос Кеды донёсся из темноты, хриплый, но живой:
— Жив. Я в порядке.
Голос Деда был хриплым, с кашлем, который он подавил:
— Жив. Глина на мне, но я цел.
Голос Очков был тихим, но ровным:
— Жив. Я слышу.
Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:
— Жив. Всё в порядке.
Романов откинул брезент, и серый свет хлынул в блиндаж, и он увидел, что вход всё ещё открыт, что траншея частично осыпалась, но они всё ещё могут выйти. Его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, когда он сказал:
— Дрон уничтожен. Но он запомнил нас. ИИ запомнил контур. Если они пошлют ещё один — он тоже будет знать, где мы.
Кеды поднялся, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы сжимали автомат, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:
— Степаныч, а если они пошлют ещё? С ИИ? Мы не сможем спрятаться.
Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — решимость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:
— Сможем. Мы будем менять позиции. Мы будем прятаться под землёй. Мы будем использовать РЭБ, если он заработает. Но главное — мы не будем светиться. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.
Вспомнил 2003 год — тогда они воевали против людей, которые ошибались, которые боялись, которые были такими же, как они. Теперь они воевали против машин, которые видели их насквозь, которые не ошибались, которые не боялись, и в этом было что-то, что меняло всё — не стратегию, не тактику, а само ощущение войны, которая переставала быть человеческой и становилась чем-то другим, более холодным и более безличным. Машина не забывает. Только люди забывают. И в этом было что-то, что было хуже, чем страх, хуже, чем боль, хуже, чем смерть.
Дед подошёл к нему, и его кашель разорвал тишину, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:
— Техника становится умнее. А мы — старее. Но земля — она не меняется. Она всё так же прячет нас, если мы с ней правильно.
Романов кивнул, и его пальцы сжали край брезента, и он чувствовал, как ветер касается его лица, как запах гари и сырой глины смешивается с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь. Смотрел на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя, потому что он знал — они вернутся, и они будут знать, где искать.
— Мы уходим, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы меняем позицию. У нас есть час, пока они перегруппируются. Очки — ты идёшь первым. Смотришь на небо. Если увидишь точку — кричишь. Кеды — ты прикрываешь. Дед — ты с нами. Бух — ты считаешь всё, что мы берём. Идём.
Тела начали двигаться, и шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече становится привычной, и он знал, что они уходят не от страха, а от понимания, что их позиция теперь известна, что дрон запомнил их контур, и что если они останутся — они умрут.