Страница 48 из 82
Весь этот парадокс эльфийской, да и человеческой морали казался мне забавным. Мы привыкли считаться только с теми, кто может нам противостоять, или с теми, с кем можем себя ассоциировать. Эмпатия штука избирательная и невероятно лицемерная. Пушистые, теплокровные волки всегда будут вызывать у эльфов больше сочувствия и понимания, чем хладнокровные, покрытые чешуей змеи.
Но баланс мгновенно меняется, когда животное оказывается магическим и по-настоящему сильным. Будь ты хоть трижды омерзительной ядовитой тварью или гигантской лягушкой, если у тебя третий ранг опасности, то к тебе будут относиться с вынужденным уважением и трепетом.
В конечном итоге, всё сводилось к одному простому и древнему как мир правилу: всем правит сила. Как бы грубо и несправедливо это ни звучало, но именно сила диктует условия, мораль и право на жизнь. И чтобы выжить и преуспеть в этом мире, нужно не просто быть добрым или правильным. Нужно стать монолитом, в котором гармонично и безжалостно совмещаются все виды силы: физическая, магическая и умственная. И только тогда ты перестанешь быть щепкой в чужом потоке и сможешь сам писать программы. Как для големов, и для собственной судьбы.
В конечном итоге, только высшие создания, как люди или эльфы, задумывались о прекрасном и морали, а весь остальной мир просто сочувствовал, не задумываясь о такой роскоши. И если хотелось жить, то следовало прислушиваться к нему.
Новый год, или праздник зимнего солнцестояния, я вновь встречал в компании Алдаласара. Как и в прошлый раз, старик постарался создать праздничную атмосферу, украсив гостиную самодельными светящимися игрушками. За столом нас было лишь двое, если не считать безмолвных големов, застывших поодаль.
Мы сидели в удобных креслах, наслаждаясь теплом и праздничным ужином, когда дендромант вдруг тяжело вздохнул и посмотрел на меня с грустью.
— А ведь это уже второй день солнцестояния, который мы проводим вместе, — тихо произнёс он, слегка покручивая чашку в руках. — Такому юному, бойкому парню следовало бы тратить это время не на старика-затворника, а веселиться в компании друзей.
Я лишь отмахнулся, растянув губы в беспечной улыбке.
— Да бросьте, мне и здесь неплохо! Где ещё я смогу в праздник так глубоко и спокойно заниматься своей любимой магией? Для меня это лучший отдых.
Алдаласар вновь осуждающе покачал головой.
— И всё же, Адмир, я бы просил тебя скорректировать свой график на будущее. Удели внимание тем эльфам, которые тебе действительно близки.
Я вздохнул и перевёл взгляд в окно, где за невидимым барьером окна кружили снежинки.
— На самом деле, я так и планировал. Хотел вернуться в Элраднатис к своим ребятам до наступления Нового года. Но эта долгая командировка с комиссией Ангруилета спутала все карты и сильно сместила мой график. Обещаю, в следующем году всё сложится более удачно, и я не буду докучать вам своим присутствием в этот праздник.
— Ты мне совершенно не докучаешь, мальчик, — Алдаласар тепло улыбнулся, хотя в его усталых глазах чувствовалось безразличие. Это в очередной раз напомнило мне о том, насколько он вымотан, что почти лишился эмоций. — Я всегда рад тебе. Я всего лишь хочу, чтобы ты жил более насыщенной, полноценной и счастливой жизнью. Праздники созданы для того, чтобы разделять их с близкими. А я… я никогда и никому уже не смогу быть по-настоящему близок из-за своей болезни. Ты ведь знаешь, как мне больно переносить живых эльфов рядом с собой. Мой удел — одиночество. Да и если начистоту… — он вздохнул и откинулся в кресле, смотря на потолок. — Я прожил достаточно, мне не о чем сожалеть. А вот ты как раз должен проживать эту жизнь, чтобы потом не корить себя за неверный выбор.
Его слова неприятно кольнули меня. Я знал о его душевной травме, из-за которой чужие души фонили и причиняли ему невыносимые страдания, но слышать столько безнадёжности в его голосе было тяжело. Я переживал за старика, понимая, что его жизнь превратилась в добровольную тюрьму. По сути, он доживал свои дни, как бы это прискорбно ни звучало. Никто не вечен.
Заметив моё помрачневшее лицо, старик виновато улыбнулся.
— Но не будем о грустном, — сказал он. — Давай лучше обсудим твои успехи. Ты отлично справился с паучком, твоя высокая обучаемость не перестаёт меня удивлять. Но твой следующий этап обучения будет куда сложнее и интереснее. Попытаешься создать голема, более похожего на настоящее, полноценное животное. Потребуется прописать совершенно иные паттерны поведения для протодуши…
Я с интересом слушал его, предвкушая новые свершения. Формально эти големы являлись объектом дендромантии, но как же много в них было от менталистики! Мне оставалось только гадать, какие специфические черты работы имели маги иных стихий. Мы протодуши выращивали сами из растений, но как ядро для своих големов находили геоманты, пироманты и прочие направления? Всё это ещё предстояло узнать в необозримом будущем.
Я сидел в своей комнате в Найатисе и в полной тишине смотрел на эльфа по имени Маанайнар. Мы оба молчали, ожидая прихода Арема.
Маанайнар был одним из тех солдат, чьи воспоминания я уже успел не только просмотреть, но и «проработать». В его прошлом таилась глубокая трагедия. У этого эльфа когда-то была абсолютно счастливая, любящая семья. Зимой они предпочитали не пользоваться бездушными магическими обогревателями, а собирались вместе на первом этаже своего дома и растапливали печь обычными дровами. Им нравилось это живое тепло, уютно потрескивающий живой огонь.
Но однажды произошла нелепая и чудовищная случайность. Маанайнар уехал в город по делам, а когда вернулся, то обнаружил, что его жена, взрослый сын и невестка отравились угарным газом и умерли во сне. В один миг, на пустом месте, он лишился всей семьи, всего самого дорогого, что у него было.
Разумеется, ему было невыносимо тяжело от такой потери. Похоронив родных, или точнее, организовав их посмертие в священном дереве, он попытался жить дальше, но просто не смог. Однако самоубийство в культуре эльфов строжайшее табу. Поэтому Маанайнар выбрал для себя медленную смерть: он добровольно отправился в армию, на Жуткие Болота, а затем перевёлся сюда, на специальный аванпост, в самое пекло. Вот только прошло уже около пятидесяти лет, а его так и не убили ни коварные демоны, ни свирепые магзвери.