Страница 65 из 130
Солнце вставало и опускалось. Окошечко открывалось и закрывалось. Менялись подносы. А я ощущала, что из меня вытекает жизнь. Единственное, что держало меня на плаву — упрямство. Ив Мэдок не могла проиграть средневековому миру. Хотя бы потому, что была Алевтиной Курагиной.
В столицу меня увезли ранним утром.
Но, когда меня вели к карете, я услышала отчаянный женский крик — сквозь ряды гвардейцев пыталась пробиться Ташка. Мазанув по толпе взглядом, я увидела Маршалла, работниц фабрики и Исаака Харта. Последнее, на что у меня хватило сил — послать им приободряющую улыбку.
Таша металась, словно воробышек. У самой кареты она протянула ко мне руку, и я коснулась кончиков ее пальцев.
И, кажется, в тот момент меня осенило — меня кто-то любит. Просто так.
Поездку в Сольвер я почти не запомнила. Меня преследовали вечный угрюмый холод, сонливость и озноб. Я почти ничего не ела и вскоре рядом со мной в карете возникла пожилая монахиня, которая вливала в меня какие-то похлебки и горькие отвары, мазала лицо чем-то дурно-пахнущим.
— Хороший же шрам тебе останется, — как-то сказала она.
Когда меня привезли в столицу, из кареты меня выносили на руках — до того я ослабла.
Едва меня положили в чистую теплую постель, я провалилась в сон. Сколько спала — не знаю, но проснулась от шепота монахини, которая все еще за мной приглядывала. Она была грузной, жесткой и с серым лицом. Но работу выполняла хорошо — растолкала меня, усадила в большое жестяное корыто, куда я уместилась в три погибели, и давай поливать водой и тереть щетками. После она нарядила меня, плохо соображающую, в белую сорочку, накинула сверху тяжелое теплое платье и туго заплела волосы.
— Ты должна есть, — без жалости сказала она, ставя передо мной тарелку.
Когда я проглотила сытый завтрак, сил во мне прибавилось, и я огляделась — меня содержали в монастырской келье, маленькой, но теплой и светлой.
Моя надзирательницы дала мне молитвенник и несколько дней я читала его вслух, потому что спорить с этой женщиной было невыносимо, а тишина убивала.
В какой-то момент она исчезла, вероятно, выполнив свою миссию.
И тогда я часами сидела на постели, мучаясь догадками — как долго я еще проживу? Этот период неопределенности был самым тяжелым в моей жизни.
Но однажды, когда я уже устала ждать, в мою крошечную комнату вошел человек. Он был один. Слегка уставший, молодой и по-военному физически развитый.
Он не поздоровался, не стал искать моего расположения, не пытался куда-то сесть. Просто прошагал ко мне, застав меня на ногах в одной тяжелой сорочке и с распущенными волосами.
И первым делом он, пахнущий кожей и металлом, схватил меня за подбородок, оглядел лицо с некрасивой едва затянувшейся алой полоской на скуле и произнес:
— Вот ты какая.
Я нахмурилась.
Молча ударила его по руке, отчего его брови изумленно изогнулись.
— Не смей меня трогать! — в тон ему сказала я. — Кто ты такой?
Его лицо смягчилось. Взгляд — теперь уже менее колючий — скользнул по моему телу вниз до торчащих из-под сорочки пальцев.
— Ты — не красавица, — вымолвил он.
— А ты — невоспитанный засранец!
Он дико вскинул взгляд. Сперва сердитый, но затем стремительно теплеющий. По его губам скользнула усмешка.
— Кто оставил это на твоем лице? — спросил он.
— Татум Ханнэм.
— Он обесчестил тебя?
— Еще чего!
Этот человек потер тыльной стороной ладони подбородок, развернулся и сделал несколько шагов по комнате. Заметив молитвенник на моей постели, спросил:
— Что это?
— Единственное развлечение здесь.
Он бросил на меня взгляд через плечо:
— Тебя обвиняют в колдовстве, женщина. Забавно, что при этом ты так религиозна, — он принялся ходить от стены до стены. — Ты изменяла мужу.
Причем расстояние для него — высокого и плечистого — было настолько маленьким, что он преодолевал его за пару шагов.
— Я была ему верна.
— Ты досталась ему порченной.
— Порченной может быть только вещь, — я сложила на груди руки, наблюдая за этим человеком. — Кто ты, вообще, такой? Это келья, вообще-то. Как тебя сюда пустили? Я здесь жду суда.
— Если этот суд случится, ты будешь казнена.
Я еще раз оглядела его — одежда не давала о нем никакой новой информации. Он был одет так, словно путешествовал верхом. Черные волосы были длинными, до лопаток. Ему было больше тридцати, но точно меньше сорока.
Он вновь подошел ко мне, и теперь его взгляд стал невыносимо подавляющим.
— Ты сохранишь свою жизнь, признав связь со своим слугой, Клодом Бэзилом. Скажешь, что, выйдя замуж, порвала с ним, и он выдвинул против тебя ложные обвинения. Признай, что изменяла мужу. Ваш брак будет расторгнут, ты останешься в монастыре.
Я посмотрела в его серо-синие глаза, ощущая себя изломанной, ничего не чувствующей и до крайности отчаявшейся.
— Я не хочу тут оставаться. У меня есть дела поважнее, чем коротать дни в келье. Но, прежде чем обсуждать это, я хочу знать, кто ты такой.
Секунда текла за секундой.
Его губы поджались.
— Ты не узнаешь своего императора?
Я внутренне обмерла и тотчас присела в реверансе. Вдоль лопаток пробежала неприятная дрожь. Не решаясь подняться, я корила себя за то, что была с ним слишком резка.
А его величество вдруг вновь вздернул мою голову, сжав пальцами подбородок.
— Я приказываю тебе признать свою порочную связь с другим мужчиной. Но любые обвинения в колдовстве отвергай.
Только теперь я осознала, с каким властным, суровым и жестким человеком меня столкнула жизнь.
— Ваше величество, я не стану спорить.
— Еще бы.
— Но поймите, что в качестве свободного человека я пригожусь вам куда больше, чем пленницей в стенах монастыря.
— Ты вообще мне не пригодишься.
Он разжал пальцы и пошел к двери, а я бросила ему в спину:
— Я знаю, как наладить производство шерсти, чтобы одеть всю вашу армию!
Это было сравнимо с попыткой ребенка тягаться со взрослым. Но сама суть моего отчаянного предложения показалась императору забавной:
— Да? И как? — уточнил он, повернувшись и насмешливо склонив голову.
— Паровой станок.
— Где-то я это уже слышал…
— Я сделаю его, клянусь!
Император даже не закатил глаз, но на его лице обозначилось скептическое выражение.
И я произнесла упрямо: