Страница 70 из 79
Утром в день их отъезда Герман был дома; но Курт Штренцлер хотел сам побеседовать с племянником. Корсетти проявил понимание.
Курт и Герман ушли на прогулку. Когда они через час вернулись, молодой фон Кайпен выглядел очень смущенным. Он коротко простился с обоими священнослужителями и отцом и куда-то уехал на машине.
Епископ Корсетти пошел в свою комнату упаковывать чемодан, а Фридрих потянул Штренцлера в свой кабинет.
— О чем ты говорил с Германом? Он был просто сам не свой.
Штренцлер кивнул и сказал:
— Ты уже несколько раз говорил, что у тебя есть чувство, будто Герман не от всего сердца служит нашему делу. Наступает кульминация, и важно, чтобы каждый делал то, что ему надлежит делать. Я подумал, что, может быть, сумею найти к нему подход лучше, чем ты. Я говорил с ним строго, напомнил, что он твой будущий преемник, и дал ему понять, какая ответственность лежит на нем в этом качестве.
Фридрих довольно похлопал Штренцлера по плечу.
— Это-то я в тебе и ценю, Курт. Ты выполняешь все мои указания, но делаешь это не слепо, а размышляешь. Спасибо тебе!
29 дней до конца
Поздно вечером раздался звонок по мобильному телефону, который кардинал Штренцлер получил от братства, чтобы поддерживать оперативную связь. Он уже засыпал и взял трубку не сразу. Указание Фридриха было кратким и ясным.
— Курт, время пришло.
Больше ничего.
Штренцлер отключил телефон, положил его на столик рядом с кроватью и глубоко вздохнул. Он знал, что развязка близка, и все же его сердце застучало сильнее.
На кону стояло все, а в уравнении, которое он решал, оставалось еще слишком много неизвестных. Ближайшие несколько дней покажут, чего стоила вся его жизнь.
Кардинал понял, что заснуть не сможет, но все-таки лег и мысленно еще раз просчитал действия, которые он должен был предпринять.
28 дней до конца
Получить в такой короткий срок аудиенцию у святого отца было невозможно, и Штренцлеру удалось это только благодаря тому, что он был очень близок к папе. Через своего секретаря Пий Тринадцатый сообщил, что примет его после обеда.
Кардинал Штренцлер сел напротив главы Римско-католической церкви и начал трудный разговор с необычной просьбы.
— Ваше святейшество, нет ли возможности, чтобы мы могли побеседовать в неофициальном помещении?
Пий Тринадцатый взглянул на него с удивлением.
— Но, кардинал, что вы имеете против разговора в моем кабинете?
— То, что я хочу вам рассказать, чрезвычайно важно. Я должен быть абсолютно уверен в том, что у меня не будет никакого другого слушателя, кроме Иисуса и того, кто представляет его на земле. Мне известно, что это помещение регулярно проверяют, чтобы выявить технические новинки всякого рода, если они здесь есть, но тем не менее я хочу исключить даже малейший риск. Если то, что я должен вам сказать, дойдет до чужих ушей, церкви грозит катастрофа.
Во взгляде Пия Тринадцатого удивление сменил интерес. Он кивнул и встал со своего кресла.
— Идите за мной, кардинал Штренцлер.
Они вышли из кабинета и пошли по коридорам папских апартаментов. Очень скоро папа и его конфидент оказались в маленькой комнате, в которой вообще не было никакой мебели. В противоположной стене была еще одна дверь — массивная, дубовая. Папа открыл ее ключом, который достал из кармана сутаны. За ней находилась небольшая часовня.
— Это мой личный приют, кардинал. Об этой часовне знают всего несколько человек, а ключ есть лишь у меня. Я прихожу сюда, когда меня занимают дела, в которых помочь может только Господь. Пожалуйста, входите.
Папа включил свет, и Штренцлер огляделся. На стене висело большое распятие. В двух метрах от него стояла узкая деревянная скамья. Стены на левой и на правой стороне были украшены несколькими картинами, изображавшими вехи из жизни Христа. Это было не то место, в котором кардинал Штренцлер мог бы почувствовать себя удобно.
Папа подошел к распятию и опустился на колени. Сложив руки, он произнес короткую молитву, затем сел на скамью и требовательно посмотрел на кардинала.
Штренцлер тоже помолился и сел рядом с понтификом.
— Ну, кардинал, рассказывайте. Единственный свидетель здесь, как и всюду, наш Господь.
Штренцлер молчал. Всю прошедшую ночь он продумывал этот разговор и его возможные последствия. В конце концов, было неважно, с каких слов он начнет. То, что он намеревался сказать Пию Тринадцатому, было поистине чудовищным. Ни один папа нового времени никогда не слышал ничего подобного.
— Святой отец, наступил момент, которого я боялся несколько десятилетий, но которого и ждал. Это длинная история, и тем не менее я не могу пропустить ни одной подробности. Я не преувеличиваю, говоря, что это важно для самого существования католической церкви.
Человек в белой сутане с интересом посмотрел ему в глаза и спокойно сказал:
— Господь пожелал, чтобы вы нашли путь в Ватикан. Он так расположил дороги нашей жизни, что мы встретились. Иисус привел вас сегодня ко мне. Я слушаю.
Кардинал Штренцлер глубоко вздохнул.
— Ваше святейшество, во все структуры католической церкви, даже в римскую курию, проникли члены тайной организации — братства симонитов, которое почти пятьдесят лет назад поставило себе цель получить власть над церковью. Я высокопоставленный член этого братства, и вчера вечером я получил приказ убить святого отца.
Слова были сказаны! Кардинал Курт Штренцлер пережил одно из редких мгновений, когда на лице Пия Тринадцатого появилось простое человеческое чувство — ошеломление.
Несколько секунд они сидели неподвижно и молча смотрели друг на друга. Потом папа медленно опустил голову и сложил руки. Штренцлер ждал. Прошла минута, другая. Пий Тринадцатый снова поднял глаза на своего собеседника. В них была безмерная усталость.
— Кардинал, я знаю вас давно. Я не думаю, что вы человек, склонный к фантазиям. Должен признать, что не понимаю того, что вы мне сейчас сказали. Поэтому прошу вас рассказать мне всю вашу длинную историю.
Он откинулся на спинку деревянной скамьи и закрыл глаза. Штренцлер начал говорить.
Как когда-то в римском кафе, он вспоминал о том, что пережил в трехлетием возрасте, о том, что последовало дальше и о жертве своей матери, которая отдала сына, по сути, чужому человеку, чтобы ее ребенок был в безопасности. С этого места рассказ отличался от фальшивой версии, которую Штренцлер рассказал епископу Корсетти.