Луна в тумане

2 «Всем выйти!»

Широно управился на удивление быстро. Похоже, знакомые ему любители «лечебной кухни» обитали неподалеку. В правой руке мой помощник нес бумажный сверток, держа руку на отлете. Местами сверток промок, из него сочилась вязкая бурая жидкость.

Я потянул носом. О да, душок налицо!

То, что нужно.

— Вовремя успел, — похвастался Широно. — Они думали в уксусе вымочить, а потом решили, что только даром уксус переведут. Выкидывать собрались, а тут я.

Он подбоченился свободной рукой:

— Даром отдали!

— А теперь, — велел я, забирая сверток, — поймай-ка мне эту брехливую тварь.

И крикнул вслед, видя, что помощник берется за боккэн:

— Целой и невредимой!

Я ничего не стал объяснять, а Широно — спрашивать.

Нырнув в дом Суга, он вскоре вернулся с покрывалом цвета дубовой коры. Пока Широно отсутствовал, Кома-ину в возбуждении бегала взад-вперед, строго выдерживая расстояние в пять шагов, разделявшее нас. Лаять собака прекратила, лишь ворчала и косилась на меня. Она без сомнения учуяла мясо и теперь разрывалась между желанием заполучить лакомство — и тем, что желаемое находится в руках ненавистного Торюмона Рэйдена.

Когда Широно направился к ней с покрывалом в руках, Кома-ину попятилась. Однако удрать не спешила: от рук этого человека явственно пахло всё тем же тухловатым мясом, а в списках собачьих врагов Широно, в отличие от меня, не значился.

Может, он тоже благодетель?

Широно наступал, собака отступала, пока не уперлась задом в забор. Тогда Широно присел на корточки и дружелюбно протянул руку вперед. Кома-ину вжалась в доски забора так, словно намеревалась просочиться в щель. Ничего не происходило, и в конце концов, не в силах устоять перед искушением, собака потянулась к протянутой руке.

В тот же миг Широно быстрым движением накинул на нее покрывало. Подхватил, обмотал, спеленал. Сверток в его руках бился, трепыхался и брыкался так, словно Широно поймал не собаку, а крохотную лошадь. Жертва насилия захлебывалась истошным лаем, но к счастью, плотная ткань глушила звук — иначе мы имели бы все шансы оглохнуть.

— Отличная работа, — похвалил я. — За мной.

И направился к погребу.

Под землей обнаружилось целое собрание народа. Там были не только дедушка Тацуя и святой Иссэн, но также Суга с женой — та принесла мужчинам рис с овощами и холодный «чай» из обжаренных зерен ячменя. Забыв о еде и беседах, все в изумлении воззрились на нас. Ну да, входят два самурая, каждый со свертком: из одного капает и воняет, другой лает и вырывается.

Это я не про самураев. Это я про свертки, если что.

Выигрышная сцена для комедии. Впрочем, мне было не до смеха. Мне не нравилось то, что я собирался сделать. Но другие варианты мне нравились еще меньше.

— Всем выйти, — приказал я без объяснений.

Никто не посмел ослушаться. Даже святой Иссэн, хоть и был не только моим наставником, но и моим начальником.

— Тацуя-сан, вы останьтесь.

Мог бы и не уточнять. Сейчас день.

Подождав, пока за ушедшими людьми опустится крышка люка, я обернулся к Широно.

— Выпускай.

Широно развернул покрывало, встряхнул — и на пол выпала Кома-ину, оскорбленная до глубины души. В замкнутом погребе стало так шумно, что хоть уши затыкай! Крутнувшись пару раз вокруг себя, псина забилась в угол, дрожа всем телом.

— Ложитесь, Тацуя-сан.

— Зачем? — удивился кён-си.

— Выполняйте, что я говорю, и не задавайте вопросов.

Тацуя лёг, вернее, упал на спину. Его руки торчали вверх, к потолку, словно дедушка готовился поймать небесный дар, который вот-вот на него упадет.

— Нет, так не годится. Повернитесь набок, лицом ко мне.

— Зачем все это?

— Замолчите!

Он повиновался. Теперь его руки были вытянуты вдоль пола. Я присел рядом на корточки и развернул сверток с мясом.

— Не шевелитесь.

Держа мясо через бумагу, я принялся старательно натирать тухлятиной лоб Тацуи. Вернее, не сам лоб, а бумажную печать с иероглифами. Лента печати уходила под шапку, которая плотно сидела на голове кён-си. Снять шапку? По зрелом размышлении я не стал этого делать. К чему это может привести, я не знал, а рисковать лишнего не хотел.

Едва вонючая кровь, смешанная с мясным соком, попала на бумагу, как та стала набухать, делаясь толстой и пористой. Печать всходила, словно тесто; при этом она впитывала кровь, как губка. Изменения встревожили меня, но я продолжил свою работу, морщась от усилившегося запаха.

В углу заскулила Кома-ину.

— Что вы творите?! — не выдержал Тацуя. — Это отвратительно!

— Молчать!

Промокшая обертка прорвалась, расползлась. Пальцы погрузились в скользкую плоть. Я боялся, что меня стошнит. Ладно, уже все готово. Печать набухла и сочилась не хуже куска мяса. Очертания иероглифов слегка расплылись. Лоб Тацуи был измазан той же дрянью, везде прилипли мелкие волокна мяса.

Тацуя лежал без движения.

Я встал, в два приема оторвал провисший кусочек мяса, а остальное бросил Широно.

— Оставь нас.

Широно повиновался. Я ничего не имел против его присутствия, но кто-то должен был вынести мясо из погреба. Когда помощник выбрался наружу и закрыл за собой люк, я обернулся к собаке и помахал в воздухе оставшимся кусочком лакомства.

— Хочешь? Знаю, что хочешь.

И бросил мясо собаке:

— Лови!

Из моих рук Кома-ину ничего бы не взяла. А так — поймала на лету и мигом проглотила. Облизнулась, потребовала взглядом: еще давай, злодей!

— Обойдешься.

Я отступил назад. Поднял покрывало, вытер руки.

И принялся ждать.

Кома-ину не покидала спасительный угол, но вскоре запах сделал свое дело. Собака выбралась из убежища и настороженно, боком, готовая в любой миг отпрыгнуть, начала приближаться к Тацуе. Запах мяса манил, запах кён-си отпугивал. Я опасался, что дедушка не выдержит и вскочит. Нет, он лежал смирно, как мертвый.

Как мертвый, да.

Рядом с кён-си горел бумажный фонарь. По мере того, как собака подбиралась ближе, ее тень на стене росла. Тень походила на льва, какими их вырезают в виде храмовых статуй.

Лев подбирался к добыче.

Наконец Кома-ину лизнула лоб Тацуи: раз, другой. Осмелев, принялась в упоении лизать лоб и печать. Сперва я не понял, что вижу, но вскоре уверился: иероглифы печати расплылись, истончились, выцвели.