Страница 97 из 108
Глава 66
Любава
Из библиотеки я вернулась поздно, за окном было уже глубоко темно. Даже маурис спрятался за облаками. Стражи провели меня до покоев, служанок я давно отпустила спать, поэтому раздевалась сама и, прежде чем лечь в постель, много думала о том, что получилось восстановить благодаря дневнику.
А еще я внезапно вспомнила, зачем его вела. Я хотела хитро обойти обет, хотела, чтобы в будущем Синарьен случайно нашел мои записи, надеясь, что его сердце позовет в то место, где мы много времени проводили вместе. Верила, что он все поймет и придет ко мне на помощь, но… за пять лет нашей разлуки это не случилось. Да и я не до конца уверена, что сейчас мои каракули помогли бы вернуть утраченное или вылечить наши судьбы. Бессмысленные мысли глупой девчонки.
Сейчас я не до конца понимала, король все время играл злого отца или он просто воспользовался мною, чтобы спасти старшего сына? Но встречаться с этим человеком мне все еще не хотелось, хотя я знала, что в будущем придется.
Патроун ведь все эти годы оберегал меня, как отец, и я знала точно, что он ищет способ вылечить Синарьена от черноты, но за пять лет ответы так и не нашлись — снимать обет не понадобилось, срок прошел. Да только теперь я все помню, а Синарьен и другие свидетели наших отношений ничего не вспомнят, потому что условие обета непоколебимы. Не откупиться от них, не отмахнуться.
Значит, дневник — настоящая ерунда да и только. Даже если Синарьен почитает, он лишь подумает, что я фантазерка и дурочка.
Лучше пусть все остается на своих местах, а записи, как и память, я просто сожгу.
Спрятав дневник под матрац, я легла на кровать и попыталась уснуть. Мысли роились в голове, душу стягивало тоской, а сердца так растревожились в груди, что с трудом получалось дышать.
Когда совсем стало плохо, я побрела к окну и распахнула створку, чтобы вдохнуть свежего воздуха.
Как же душно сегодня!
Полный маурис завладел небом, разогнал тучи, отчего Крита стала похожа на царство сна, укрытое молочно-синей дымкой.
Внезапно поднявшийся ветер дохнул в лицо прохладой, донеся до меня ласковый голос:
— Любава, Любава, Любава…
Я, отчаянно скучая, будто в бреду, потянулась за родным голосом, запуталась в белоснежной сети гардины, не удержала ноги — колени подогнулись. Любимые, но невидимые руки тут же притянули к себе, завладели, и я, не до конца понимая, что происходит, отдавалась принцу безрассудно. Целовала его грудь, трепала пальцами короткие светлые волосы и, зная, что все это мираж, стонала, как куртизанка.
Это случилось быстро. Одно прикосновение губ к его солоноватой коже, один толчок, и я уже на высоте, стискиваю его берда своими, до бешенства желая, чтобы не останавливался.
И он скользил внутрь меня порывисто, жадно, ударяясь в глубину и сминая мою реальность неудержимым вожделением.
Когда огонь понесся по телу, укрывая с головой, я очнулась на полу, между кроватью и окном. Импульсы оргазма все еще удерживали, растекаясь по клеточкам, а я выла раненной волчицей — понимала, что все это — лишь иллюзия, и Синарьена рядом нет и не было. Есть только воображаемая мною прохлада на кончиках пальцев, что будто соприкасались с его плечами, и легкая серебристая пыль, скользящая по комнате, которую свет мауриса превращал в нечто волшебное.
Все вранье!
И наша любовь — мираж.
И наши чувства — пыль.
И я… пустота. Носитель — сосуд для черноты.
Вот что убило ту девушку из академии. Тьма, которой за много лет стало во мне слишком много, выплеснулась от случайного соприкосновения.
А ведь если теперь нет ректора, единственного, кто мог бы разобраться, как лечить ин-тэ, то снимать обет нельзя. Значит…
Мы должны продлить обручение. А после… снова разорвать его. Иначе Синарьен умрет. Пока зараза находится в моей эссахе, принц дышит, но стоит ей вернуться…
Я заорала так, что задрожали стекла.
Боже, как я устала. Устала. Ус-та-ла.
Сколько у нас времени?!
Спрыгнув с кровати, достала дневник и пролистала до последней записи. Она сделана за час до нашего обручения… Это случилось на стыке лет, в ночь Новогодья, и ровно через пять лет Синарьен появился на балу. Значит, король знал, что найти способ вылечить наследника не вышло, и прислал его с браслетами и наказом срочно жениться. Конечно, ин-тэй понимал, что Синарьен не пройдет мимо меня, обет, истончаясь от времени, сам будет сталкивать нас. Да только вмешались другие силы, более могущественные, чем кританский правитель — истинные.
Я приложила ладонь к груди и воззвала к стигме. Она тут же откликнулась. Развернулась, заалела-засеребрилась на пальцах толстыми нитями.
Что будет, если эти две мощные связи, истинная и обручение, объединяться?
Уснула я не скоро: кажется, на горизонте уже загорался край лотты.
* * *
— Ты уверен?
Я заглядывала в доверчивые глаза Синарьена и знала, что вижу его любовь последние мгновения.
От этого подкашивались ноги.
Стыло дыхание в груди.
Сгибало позвоночник, вминало плечи, будто норовя меня сломать.
— А ты? — прошептал Синарьен, перехватывая мою руку, целуя ее в раскрытую ладонь холодными посиневшими от болезни губами.
Прошлые две недели он не приходил в себя, а эту ему было хуже, чем обычно. Лекари в голос говорили, что кронпринц доживает последние дни. Синар же не признавался, что ему плохо, улыбался и шутил, но я видела темень, гудящую вокруг него, знала, что ниточка жизни ин-тэ тонкая-тонкая, и вот-вот затрещит.
Сегодня Энтар отмечал Новогодье, но праздник не чувствовался совсем. И, зная, на что пойдет сейчас принц, я едва сдерживала судорожные вдохи и выдохи, прятала потные ладошки между складок платья и уводила глаза в сторону. Нельзя, чтобы он догадался о моих намерениях и невыносимых мучениях.
Искривив губы в фальшивой улыбке, кивнула Синарьену и протянула ему ладонь. Он вывел меня в один из залов для гостей, на удивление оказавшийся пустым. Где-то там, за стеной, ждут моих дальнейших действий король и опекун.
А я не могла дойти до этого края — до ужаса было страшно и больно отрывать от себя жизненно-важное.
Я должна. Ради Синарьена, который вскоре навсегда меня забудет.
Но будет жить. Это ведь ценнее нашей любви…
— Ты готова?
— Да, — получилось даже выдавить голос, но, остановившись в центре комнаты, я чуть не сложилась в коленях.
— Не боишься? Это ведь навсегда. И даже смерть не разлучит нас.