Страница 96 из 108
Теперь мне темень не кажется, она есть в нем.
Эв отступил.
— Со мной все в порядке, — он моргнул и, отвернувшись, быстро ушел к замку.
Я догнал его у порога.
— Ты обещал съездить со мной к травнице.
Тронуть его за локоть не получилось. Брат ловко уворачивался. Это что-то магическое, словно щит, потому что от каждой попытки у меня покалывало пальцы.
— Адрес у тебя есть, — сухо бросил Эв, что совсем на него непохоже. — Сам справишься. А у меня есть другие дела.
— Что за дела? Эври?
Я выбежал чуть вперед и перегородил ему дорогу.
— Отцепись, Синар, — злобно прошипел Эв. — И я не шучу. — Тьма угрожающе вскинулась в его глазах, и я невольно отстранился.
Что?
Что происходит?
В покои мы вернулись молча. Эв ушел к себе, и, заходя в свою комнату, я понял, чего нет: нет прежней боли в его глазах — она словно выгорела.
— О, Синарчик.
Я скривился. Так фамильярно называла меня только Ирьен.
Повернувшись к кровати, прошел чуть вперед. Девица успела не только измять мое чистое постельное белье, но и раздеться, выставив напоказ объемные груди и стройные ноги.
И, странно, раньше я никогда не отказывался от секса, особенно когда предлагали такие красотки, а сейчас меня воротило от происходящего.
— И как это понимать?
— Пришла тебя утешить, — проворковала девушка, перевернув ноги так, чтобы я увидел ее упругий зад и бедра, приласкала пальчиками торчащие соски.
Я дернул бровью, прошел к столику с напитками и плеснул себе в бокал воды.
— А я бы вина выпила, — Ирьен перекатилась по кровати. Я не видел, только слышал, как поскрипывает матрац под ее весом.
— Уверен, в твоих покоях достаточно увеселительного.
Выпил залпом воду и потянулся расстегнуть давящий горло воротник рубашки.
Тощие руки обвили мои плечи, влажные губы назойливо прилипли к шее.
Тело само отреагировало. Я резко повернулся и отстранил девушку от себя. Наверное, даже сделал ей больно, потому что Ирьен слабо вскрикнула.
Окинул ее оценивающим взглядом. Мне было интересно, насколько глубоко в мою душу въелись чувства к Любаве. Неужели другое красивое женское тело меня больше не привлекает? А ведь с этой любовницей я развлекался довольно долго до встречи с Белянкой на балу.
А теперь ничего, кроме отвращения к себе, не чувствовал.
— Уходи, — бросил я, подталкивая голую Ирьен к выходу.
— Но, Синарчик, я же… хотела тебя расслабить. Ты выглядел на церемонии подавлено.
— Запомни, для, тебя я — Синарьен ин-тэ. И путь в мою постель для тебя закрыт теперь.
— Из-за той ледышки, да? — Ирьен сузила глаза, отступила от двери, подхватывая пеньюар.
— Тебя это не касается.
— Как она появилась, ты будто другим стал. Мерзлым.
Я покачал головой.
А каким я был? Безрассудным бездельником, что, кроме секса и выпивки, признавал только неживые механизмы?
— Уходи, Ирьен. Или мне придется наказать тебя за непослушание. Я не звал, ты не имела права сюда вламываться.
— Раньше тебе нравилось, когда я вот так приходила, — она, будто еще на что-то надеясь, распахнула пеньюар, показала свое тощее тело и только после моего безразличного взгляда пошла к двери. — Придется с младшеньким развлечься.
Я усмехнулся. Наивная девочка, ну, пусть испытает судьбу.
У двери Ирьен обернулась и ехидно протянула:
— Тебе эта девка мозги приморозила, Синар. Ты другим стал. Слабым. Она тянет из тебя жизнь через вашу привязь.
— Думай, что говоришь, — я глянул в окно. Небо повернуло к полночи, маурис щедро обливал земли Имана голубизной.
— Ты еще пожалеешь, — прошипела Ирьен, дернув золотой набалдашник дверной ручки.
А как же. Уже жалею.
— И больше так не делай, — отворачиваясь от глупой девки, спокойно сказал я. — Не приходи ко мне без разрешения. Накажу.
Она хлопнула дверью, а я, скинув с себя промокшую мерзлым потом рубашку, открыл настежь окно.
Прохладный дух чужой земли, будто прогоняя, толкнул меня в лицо.
И до ушей долетел легкий девичий смех, будто звон ландышей авитанским утром.
Лю-ба-ва…
Губы больше мне не подчинялись. Огонь обручения словно снял с меня тяжелые оковы нашего расстояния, в висках что-то стучало, прорываясь, никак не получалось разобрать, что подсказывает мне память.
Хочу вспомнить. Невыносимо хочу.
Но знаю, что обет от разрыва обручения заковыристый, а если в этом участвовал мой отец — вдвойне. Просто не будет. Чтобы вернуть утраченное, мне придется вывернуть себя наизнанку, а Любаве в сто крат хуже…
Один лишь вопрос бился под горлом, ядовитой иглой пронзая плоть: проклятие обета ударило по Любаве, значит, она разорвала наше обручение. Почему? Почему моя снежная девочка это сделала? Кто ее принудил? Или… может, она поняла, что я ей не люб?
Я дошел до такой точки отчаяния, что уже не получалось сохранять холодное спокойствие.
Уперся ладонями в подоконник и, подняв голову, долго выл на маурис, будто койот. Жажда ласки, той, самой нужной ласки, была такой сильной, что я обессиленно стек на пол и влип спиной в стену.
Я так по тебе скучаю…
И будто шепотом в ответ: колыхнулся тюль, защекотал-обнял обнаженные плечи и… согрел.
Легкая ткань накрыла меня, и почудилось, что это Любава прячется под невесомой преградой, шепчет что-то, склоняясь надо мной, трется бедрами, а я каменею и до отчаяния хочу, чтобы это было по-настоящему.
Она впустила меня в себя с одного прикосновения наших тел. Оставаясь под пелериной, как призрак, качалась на мне, а я, не понимая, реальность это или иллюзия, толкался вперед. Стискивал упругие берда и взлетал, не осознавая, что творю.
Волна дикого огня побежала вниз по позвоночнику, ударила в пах, заставляя меня скрутиться под окном в агонии.
Не было рядом Любавы. Растворилась в руках сияющей белой пылью.
Тюль соскользнул в сторону, вспучившись крылом, и обвис на подоконник.
Я изливался на пол, рвался на части от случайно сорванного горько-сладкого удовольствия и шептал ее имя.
Любава. Любава. Любава…