Студёная любовь. В огне

Глава 43

Синарьен

Я сделал моей хрупкой девочке больно.

И себя уничтожил под корень этим поступком.

Но легче не стало. Болезнь тянула жилы, жрала так быстро крохи оставшегося тепла, что я не успевал осознавать, что насмерть леденею.

Любава, отдаваясь моей власти, больше не сопротивлялась. Затихла, словно онемела, а мне хотелось, чтобы стукнула чем-то потяжелее, чтобы не мог продолжать, не мог ранить. Ни словом, ни делом.

Но ревность и болезнь сплелись в одно целое, и остановиться уже не получалось.

Я перенес девушку на кровать, дернул в сторону легкую ткань пеньюара, раскрыл крепкие бедра и без прелюдий с неистовым напором вошел в горячую глубину.

Я желал ее! Отчаянно. Не только из-за заразы, нет. Я желал Любаву, потому что хотел с ней слиться, быть одним целым.

И ненавидел себя за это.

Изливаясь в нее, понял, что магия восстановления в этот раз не забрала холод.

Мерзлая волна прошлась по телу сокрушительной мощью, рассыпала льдинки по спине, царапая и сковывая, и шустро поднялась к горлу. Закрыла дыхание, полезла выше и мутной изморозью запорошила глаза.

— Не помогло, — прошептал я, теряя сознание.

А потом в темноте задребезжал огонек.

Он мерцал и звал, но я не чувствовал тела и не мог шевельнуться: медленно и мучительно умирал.

Внезапная вспышка оглушила, и тело стремительно налилось пульсирующей жизнью. Я с осипшим криком открыл глаза и чуть не ослеп от белого сияния, что исходило от Любавы.

Девушка повисла надо мной, будто живой лотта, раскрыла ладони и пропускала через себя лучи белой магии. Они рассеивались по комнате, впивались в мою грудь и оживляли задубевшее тело.

Невероятно!

Лекари, слуги и стражи — всех разметало дикой мощью по углам, а нас с Любавой накрыло плотной пеленой, закрыло от любопытных глаз.

Сила была такой огромной, что воздух вокруг будто полыхал, искрился, дышал.

Энтарская магия такого не умеет, я знаю точно.

Да только Любава отдала слишком много и трое суток не приходила в себя.

Мама, узнав, что произошло, забрала девушку в женское крыло замка и не подпускала меня к ней.

Это сводило с ума. Я должен был Любаву видеть. Хотел держать за руку, умолять простить. Пусть не услышит. Пусть. Хоть так.

Но мама смотрела на меня укоризненно и стояла на своем. Я прекрасно понимал, почему, и даже поддерживал ее в этом. Ведь сам себя ненавидел за произошедшее.

Я здоров, а Любава истощена.

По моей вине.

Когда девушка очнулась, я пришел к ее покоям в который раз, но мама, упрямая любимая женщина, выгнала меня вон.

Эти дни — самые черные дни, что со мной когда-либо случались. Я закрылся в лаборатории, почти не ел и совсем не спал.

Вдоль и поперек перечитал отложенные записи о цветке жизни, но так и не нашел надёжный источник рецепта, только та самая книжечка, которую Любава оставила в замке Лимии. Видимо, рецепт, который она помнила, именно оттуда. Ни автора, ни проверенных исторических фактов разрыва истинности — ничего не получалось найти, чтобы перепроверить записи.

Я не мог позволить Любаве провести этот ритуал, он слишком опасен.

Еще несколько дней я не жил практически. Склонившись над колесницей, пытался забыться в работе, но восстановление оказалось невыносимо временным, и я вновь начал мерзнуть. Очень быстро. Мрак, невыносимо это…

Я подозревал, что стигма чувствует близость пары и взывает к ней таким образом. Но это лишь предположение.

На завтраке были братья и отец. Мама все еще принимала трапезу в своем крыле и не хотела нас видеть.

— Папа, — поднял от тарелки голову Эврисий, — пожалуйста, отмени помолвку.

Король зыркнул на меня, перевел взгляд на младшего и отрезал:

— Нет. Это не обсуждается. Завтра ты с братьями отправляешься в Иман. Мне нужен мир.

— Любой целой, конечно, — съязвил Эв, чем сильно удивил меня и Лана. Старший даже голову приподнял от тарелки и перестал нарезать мясо. — Тебе нужен, — заметив наши взгляды, прошептал младший и отложил вилку. — А ты спрашивал, что мне нужно?

— Еще один. — Папа скрипнул зубами и перевел на меня строгий взгляд.

Словно предположил, что я надоумил Эврисия завести этот разговор. Мне-то это зачем, я знаю, что король задумал, и от этого всего не легче.

Но слова горечи сами вырвались изо рта:

— Конечно, скажи, какой я непутёвый и упрямый. Какой еще?

— Слабый? — прыснул Лан и, отрезав большой кусок сочного мяса, отправил его в рот.

Мне же ничего не лезло, я лишь ковырялся в тарелке и сделал пару глотков вина.

— Слабый, — я перевел на него взгляд, и брату он точно не понравился, потому что густая светлая бровь дернулась. — Но я, Ланьяр, все еще старший наследник, не забывайся.

— Это пока, — он обвел вилкой мое лицо, намекая на синюшность. — Сколько ты еще протянешь? Не думаю, что мне стоит переживать.

— Ланьяр! — гаркнул отец. Приподнялся, словно хотел уйти, но как-то ослабленно сел назад. Сказал тише: — Придержи язык.

Брат поднял ладони, мол, конечно-конечно, я всегда тебя слушаюсь, папочка, но во взгляде, направленном на меня, я прочитал издевку и намек, что у среднего свое мнение на этот счет.

— Пап, умоляю… — снова попробовал Эв, но заткнулся, стоило королю зыркнуть в его сторону. Младший тяжело поднялся, темные волосы упали на лоб, губы сжались. — Как скажете, ваше величество. Ваша воля — моя жизнь. — Он бросил на меня странный взгляд, словно зазывающий, и быстро покинул столовую.

Я тоже откланялся.