Студёная любовь. В огне

Глава 40

Синарьен

После совета я зашел к Любаве. Второй час, не обращая внимания на онемевшие ноги и усталость в спине, сидел на коленях около ее постели и рассматривал бледное любимое лицо.

— Прости, что не смог тебя защитить иначе, — прошептал, коснувшись губами ее маленькой руки. Она была невероятно теплой, не хотелось выпускать из своих пальцев.

Не хотелось отпускать вообще.

Никогда.

Горло пережало, грудь сдавило, дыхание стало ледяным. Мне уже давно ни воспоминания о нас, ни прикосновения к ее телу не помогают восстанавливаться. Я леденею и ничего не могу поделать. Я не могу это остановить.

Наверное, и согласился на условия отца, потому что знаю, что будет дальше: я до свадьбы с иманской принцессой не доживу.

Единственное, что хотелось — это спасти Любаву, хрупкую девочку, что неосторожно доверила мне свою жизнь. А я оказался мерзким эгоистом, да, пусть она лучше так думает, чем потом всю жизнь будет страдать из-за моего брака с другой.

Да, я дал слово. И король его взял. Кровью закрепил обет.

У меня не было другого выхода. Папа никогда не дал бы добро на новый закон, он упрямый осел. Да только я упрямее.

Но боль причиняло другое.

Будет ли Любава страдать обо мне или она на самом деле любит другого? Ведь других причин разрывать стигму с ее стороны я не вижу. Пока мы вместе, она под защитой, и Любава прекрасно это понимала, когда писала в тюрьме рецепт. Хорошо, что Киран был подставным стражем и все мне поведал, и мы вовремя перехватили листочек. Хорошо, что этот рецепт не попал в злые руки. Все-таки я, пока точно не буду уверен в безопасности девушки, не позволю провести такой страшный ритуал.

Может, Любава пыталась меня защитить?

Да что уж теперь… поздно бросаться наутек, когда ноги отрезали.

Я поднялся, когда в покои зашел приставленный к Любаве лекарь. Все, и совет, и король понимали, что сейчас жизнь этой девочки связана с моей, берегли ее отчаянно, по всем законам Криты, а до этого издевались… Твари.

Чтобы не сорваться, я отошел к окну и медленно выдохнул. Последние дни только и делаю, что сдерживаюсь, хотя во мне растет крепкое желание крушить мир.

— Девушка очнулась, ваше высочество, — сказал лекарь, подступив к кровати. — Но… она еще слаба.

— Вы можете уйти, — потребовал я. Мне не нужны сейчас свидетели. Пусть подождет снаружи.

— Синарьен… — потянулась ко мне Любава, дрожащими пальцами натягивая на плечи простыню.

Мне свело горло, щеку со шрамом обдало ледяным холодом. Я должен играть мразь до конца.

— Синарьен ин-тэ, — поправил ее, добавляя голосу безразличия.

— Конечно… ин-тэ, — повторила, кривясь, Любава. Она вскинула подбородок и посмотрела мимо меня, словно ничего не видит. — А я для тебя, кто? Безродная воровка и убийца?

Я приблизился. Всмотрелся в ее лицо, она даже не моргнула. Что это? Она не видит?

От ужаса сковало лопатки. Я, не удержавшись, выдохнул и, преодолевая невыносимую тягу, отступил.

Девушка вновь потянулась за мной, но вдруг дернулась и до скрипа сжала ткань.

— А кто ты на самом деле, Любава? — сипло проговорил я. Боясь, что она прочитает в интонациях истинные чувства, старался обезличивать голос. — Расскажешь мне, кто ты? Чья? И как сумела мое сердце забрать? Это ведь магия такая, да? Ты понимаешь, что покусилась на самое важное? На мою жизнь. И за это будешь отвечать перед законом.

Я прекрасно знал, что после совета король не оставит нас в покое, всячески будет следить и подслушивать — даже если и не открыто. Пусть верит, что я смирился и на самом деле так думаю.

Девушка задышала чаще, губы ее задрожали, а после слабо выпустили:

— Я… же тебя…

Нет, богиня, молчи, прошу тебя… Не говори ничего. Умоляю. Я не хочу тешить себя пустыми надеждами, верить в то, чего нет.

Я не хочу.

Молчи. Молчи…

Мне и так тяжело с тобой разлучаться. Знать невыносимо, что придется.

Любава замолчала, будто услышала мою мысленную мольбу. Ее вдруг качнуло в сторону, я успел подлететь и, убрав волосы, подставить судок.

Ей было очень плохо, выворачивало наизнанку, и меня словно взрывало изнутри от ее боли.

Я не могу на это смотреть. И уйти не могу, потому что погибаю без нее.

Я желал притянуть девушку к себе, погладить по волосам, успокоить, сказать что-то нежное, но нельзя. Теперь нельзя. Папа должен думать, что Любава — просто моя прихоть, временная куртизанка для утех, пока не развяжемся.

Когда вернулся лекарь, я отошел немного, но все не мог отвести глаз от моей хрупкой девочки.

Как же я тебя люблю… дрожало на губах.

И хорошо, что она не знает этого.

— Приведите безродную в порядок, — приказал я, обернувшись к прибежавшим служанкам, но взгляд снова прикипел к Любаве.

Она сфокусировалась, будто снова видит меня. Слава Нэйше, некоторые нагрузки могут лишить зрения совсем, а Любава истощилась до дна, но хорошо, что у нее сильная эссаха — она многое выдержит.

— И накормите, — добавил строже. — Никого в покои, кроме меня, не впускать. Захочет развлечений, отведите в сад или библиотеку.

Я знал, что Любаве в четырех стенах будет скучно, пусть хотя бы почитает. Вдруг это поможет ей забыться.

— Син, — она потянулась ко мне, а я шарахнулся.

Это настоящее мучение, вот так притворяться, когда хочется врасти в нее.

— Синарьен… ин-тэ, — холодно поправил ее и, не прощаясь, ушел.