Страница 50 из 108
Глава 38
Синарьен
Любава вскочила, поискала меня воспаленными глазами, бросилась радостно в мою сторону, но ее снова сбили плетью и прижали сапогом к полу.
— Я жив.
Чтобы отвлечь идиотов от избиения невиновной девчонки, я скинул капюшон и позволил народу себя, обновленного и побелевшего, рассмотреть.
Холодея от пристального взгляда Любавы, я спустился в центр зала и подошел ближе. Старался не смотреть в любимые глаза — она поймет, что играю, и тогда не получится ее защитить.
— Вы не можете казнить эту… — запнулся. Называть ту, что дороже всех на свете, гадостями — это отрезать себе руку ржавым ножом, — безродную, потому что я привязан к ней жизнью.
Неосознанно скользнул взглядом по толпе и наткнулся на серебристые распахнутые от удивления глаза. Капилляры полопались, одну радужку залило алым, но Любава искренне радовалась моему появлению. Да только мне пришлось ранить ее снова.
Кожу лица стянуло, я поморщился от неприязни к себе. Но что оставалось?
Чтобы быстрее закончить эти мучения, я выпалил остальную заготовленную речь:
— Любава, ученица элитной академии Агоса, украла мою магию и мое сердце! — я горько усмехнулся, прежде чем соврать: — И это не любовь, поверьте, это физическая угроза моей жизни. Патроун, вы же можете услышать, есть ли у меня пульс? — с облегчением отвел глаза от Любавы и глянул на ректора. Тот хмурил брови и ответил на мой вопрос кивком.
Старик совсем сдал. Исхудал, под глазами залегли черные круги, спутанная борода торчала в разные стороны, словно пучок высохшей соломы.
Он покряхтел и, обращаясь к королю, слабым голосом проговорил:
— Да, ин-тэй, сердце вашего сына все еще не бьется, а вот у нее, — он как-то виновато глянул на Любаву, — подозреваю, их два. Я не могу услышать сквозь такие сильные артефакты, — и показал сухим пальцем на ее кандалы.
Папа ведь знал, что я пошел против его артефакта и был за это наказан пустотой в груди. Что ж он сейчас творит? И о чем они с мамой умолчали тогда?
Но на суде я должен был действовать наверняка и убедить судящих и обвинителя, что они не могут казнить Любаву.
Все шло по плану. Я на мгновение подумал, что все получилось даже легче, чем ожидал, но тут вскочил отец, попер на Любаву, и ее швырнули ему под ноги.
— Вот же мразь! — закричал король, поднимая руки. На пальцах угрожающе заиграла магия. — Покалечу, отродье иномирское!
Затрещала кританская сила, я чудом успел закрыть девушку собой, и папа сбросил заклинание, боясь меня зацепить.
Тело тряхнуло. Какое-то дикое зло просыпалось в груди от всего происходящего. Сдерживаться получалось все тяжелее, я терял контроль, смерзались суставы и инеем покрывалась кожа.
— Никто не приблизится к ней! — гаркнул я и, потянув за локоть, поднял девушку с пола. Прикосновения к ней обжигали, я словно касался лезвия меча. Но нужно доиграть: не могу сломаться сейчас, поэтому продолжал говорить, будто прирожденный оратор: — Я приказываю! Она — моя собственность, ясно? Моя жизнь! И пока это не изменится, никто ее пальцем не тронет. Даже король, — и придавил отца таким тяжелым взглядом, что он опасливо попятился.
Чтобы успокоиться, я немного снизил тон и замедлил речь. Но в глазах все равно мутилось от ярости:
— Отец, ты же видишь то, что не видят другие. Связи… крепкие, такие, что ни одна магия не может порвать. Ты видел, что канат моей жизни почернел. Не отрицай, ты все видел.
Папа смотрел на меня странно, будто впервые обратил внимание, что я стал взрослым. Но ему и остальным в этом зале нужны веские доказательства — только так они оставят Любаву в покое. Хотя бы на какое-то время.
— Вы не могли меня найти из-за этого, — очень бережно потянул за цепи, показывая на кандалы-блоки, но Любава все равно застонала от боли. Это мучило, голос проваливался в такой мрак, что я себя не узнавал: — Моя магия в ее эссахе! И я докажу!
Я выдохнул, стиснул зубы, пытаясь совладать с собой.
Осталось совсем чуть-чуть, потерпи моя девочка… И прости заранее.
В глазах стыли слёзы, я понимал, что причиню ей сейчас то, что она вряд ли когда-нибудь забудет, но кританские законы слишком суровые, а я пока не в силах их отменить.
Мне пришлось Любаву отпустить, достать приготовленный кинжал и осторожно, чтобы не оцарапать нежную кожу, отсечь плечевые швы ее рубашки.
Я не уверен, что под давлением стигма раскроется, поэтому пришлось действовать наверняка. На голой коже метку точно будет видно.
Девушка испуганно отшатнулась, придержала руками падающую ткань, но страж, тот самый неуемный, с плетью, тут же хлестнул ее по спине, заставляя опустить руки. Грубая ткань сползла на живот и приоткрыла налитую грудь.
Блядь, я этого полоумного сейчас сломаю…
— Я сказал, что она моя, — зашипел в его сторону. Убивал взглядом, потому что смотреть на муки моей девочки не осталось сил. Холод сковал горло, отчего голос получился жутким: — Еще раз прикоснешься, криворотый, я тебе хребет вырву.
И страж покорно отступил. На его место тут же встал Киран, подхватив мою волю защищать девушку.
Я благодарно ему кивнул.
Осталось последнее.
Повернувшись к Любаве и сдерживая эмоции, чтобы боль и муки не просочились во взгляд и мимику, я приложил ладонь к месту на груди девушки, где всегда пряталась стигма.
Любава слегка дрогнула, но метка ответила: раскрылась, засияла серебром и потянулась ко мне. Свою стигму я тоже раскрыл, позволив лозам сплестись, и между нами вспыхнул алый цветок.
— Она моя истинная пара! — крикнул я, надеясь, что этого будет достаточно для доказательств. Дыхание держал ровным, чтобы не было вопросов к моим словам. Нужно, чтобы все поверили. — Если вы казните ее, убьете и меня. Придется изучить природу этого иноземного цветочка… — коснулся бутона пальцем, и он, словно от боли, спрятался. — Придется найти способ оторвать от меня безродную и вернуть магию в мою эссаху!
Любава не выдержала. Упала, словно срубленная. Киран успел подхватить ее на руки, и под гробовую тишину мы покинули зал суда.
Никто не преследовал, нас оставили в покое. Дальше обвинители сами все оформят, и у меня появится время что-то придумать.
Изменить законы, сломать систему, сбежать… Да все равно уже, только бы прекратить страдания моей снежной девочки.